Тень орхидеи

– В следующий раз, – сказал он, его голос снова стал деловым, отстраненным, будто он комментировал погоду, – ты не зажмуришься. Ты будешь смотреть. На меня. На себя в зеркале. Ты будешь видеть, на что ты способна. А теперь оденься. Первый урок окончен.

Он повернулся и снова уставился в зеркало, спиной к ней, давая ей пространство и время на то, чтобы собрать осколки себя.

Ева, двигаясь как автомат, подняла платье, надела его. Дрожащие пальцы с трудом справились с молнией. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, напоминая. Ты хотела этого. Ты сказала «да».

Она была унижена. Возбуждена до дрожи. Напугана до глубины души. И жива так, как не чувствовала себя годами.

– Когда я приду снова? – спросила она, и ее голос все еще звучал чужим.

– Я пришлю тебе сообщение, – он не оборачивался. – И, Ева? Проверь свой служебный почтовый ящик завтра утром. Там будет первая порция данных. Я выполняю свою часть сделки.

Он выполнил. Он дал ей боль, унижение и доступ. И она заплатила за это кусочком своего контроля.

Она не сказала больше ничего. Просто открыла тяжелую дверь и вышла на лестницу. Шум клуба снизу накатил на нее, как волна. Он казался теперь фальшивым, бутафорским. Настоящее было там, за ее спиной, в комнате с зеркалом и человеком, который знал, как открывать двери внутрь.

Спускаясь, она поймала свое отражение в полированной стали перил. Глаза были огромными, темными. На плече, там, где вырез платья, виднелось красное пятно. Метка.

Она вышла на улицу. Ночной воздух был холодным и не приносил облегчения. Он лишь заставлял след от его зубов гореть ярче.

Первый акт окончен. Она внедрилась. И была разоблачена. И нашла не то, что искала. Она нашла в себе «Тень орхидеи» – ту часть, что тянулась к темноте, к контролю, к боли. И эта тень теперь имела форму и вкус. Форму Маркуса Вейла. Вкус крови на губах от закушенной щеки, чтобы не застонать тогда, от боли и позора.

Дверь в ванную открылась без стука. В отражении в зеркале Ева увидела её – Ирину. Платиновый блонд, белое платье, пустые глаза. Она стояла сзади, не двигаясь, просто смотрела.

– Вам нужна помощь? – голос Ирины был монотонным, как у аудиогида.

Ева резко обернулась, инстинктивно прикрывая рукой след от укуса на плече, который пылал под тонкой тканью блузки.

– Нет. Я справлюсь.

– Он вас отметил, – констатировала Ирина, её взгляд скользнул по руке Евы. – Это хорошо. Значит, вы ему интересны.

– А тебе-то что? – в голосе Евы прозвучала усталая раздражённость. Она не хотела этого разговора. Не с этой куклой.

Ирина сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, неестественными, как у манекена на колёсиках.

– Мне – ничего. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что играете. Есть те, кого он отмечает. И есть те, кого он собирает.

– Собирает?

– Как орхидеи. В оранжерее. Чтобы смотреть. Чтобы они были всегда под рукой. Пока не надоедят.

Ева почувствовала холодок под ложечкой. Она вспомнила женщин с пустыми глазами, следовавших за Маркусом.

– И ты одна из таких? Орхидея?

Ирина почти улыбнулась. Это было жуткое движение лицевых мышц.

– Я была. Семь лет. А до меня была Катя. Хотите её увидеть?

Это был не вопрос. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Любопытство, тёмное и осторожное, пересилило усталость. Ева кивнула.

Ирина вывела её не через главный зал, а по служебной лестнице на третий этаж, в часть здания, которая не значилась на планах. Коридор здесь был стерильно-белым, пахло антисептиком. Они остановились у двери со смотровым окошком.

– Не шумите, – прошептала Ирина. – Она пугается.

Ева заглянула внутрь. Комната, похожая на больничную палату. На кровати у окна сидела женщина. Лет тридцати, когда-то, должно быть, красивая. Теперь её лицо было бледным, без кровинки, а волосы тускло свисали на плечи. Она качала в руках высушенную, почерневшую орхидею и что-то неразборчиво напевала.

– Катя, – сказала Ирина у неё за спиной, и её голос на мгновение потерял монотонность, в нём послышалась… жалость? – Она была его любимицей. Пять лет. А потом… что-то в ней сломалось. Необратимо. Теперь она здесь. Он платит за её содержание. Это его музей. Музей сломанных игрушек.

Ева отшатнулась от окна. Её тошнило.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Чтобы вы знали финал, – сказала Ирина, глядя прямо на неё. В её пустых глазах что-то мелькнуло. Не доброта. Предостережение хищницы другой стаи. – Вы сильная. Умная. Вы думаете, вы сможете контролировать игру. Вы ошибаетесь. Он контролирует всё. Даже момент, когда вы сломаетесь. Как она. Как я. Решайте, хотите ли вы стать следующим экспонатом.

Ирина развернулась и пошла прочь, её белое платье растворилось в полумраке коридора. Ева осталась одна у двери, за которой тихо пела сумасшедшая женщина с мёртвым цветком в руках.

Эта картинка врезалась в её память глубже, чем боль от укуса. Это был не намёк. Это была карта её возможного будущего.

Глава 4

Боль была ее сокровенной тайной. Она пульсировала под кожей левого плеча, тупым, напоминающим жаром, каждый раз, когда она двигала рукой. Под майкой, в ванной под ярким светом, Ева разглядывала отметину в зеркале. Четкий полуовал отпечатков зубов, уже превращающийся из алого в синевато-багровый. Не синяк. Клеймо. Персональный иероглиф, означавший: «Здесь был Маркус Вейл. Она позволила».

Она провела кончиками пальцев по воспаленной коже. Вспышка боли смешалась с воспоминанием о том низком ударе в живот, о предательской влажности между ног. Ева резко отдернула руку, как от огня. Это реакция на стресс. Выброс адреналина и эндорфинов. Извращенная защитная реакция психики на угрозу. Она мысленно произносила эти термины, как заклинание, пытаясь унять дрожь в коленях. Но заклинание не работало. Работало только воспоминание о его руке на ее ребрах, о его голосе, диктующем правила.

Она заварила кофе, включила защищенный ноутбук. Ее официальный почтовый ящик Бюро был пуст. Анонимный ящик, созданный для легенды Лилы Стерлинг, – там тоже ничего. Тогда она проверила третий, зашифрованный адрес, который использовала только для самых темных дел. Одно новое письмо. Без темы. Текст: «Вложение. Ключ – твой служебный номер». Подпись отсутствовала.

Она скачала файл. Это была база данных. Неполная, но шокирующе подробная. Список членов «Полуночного сада» за последние два года с пометками: статус подписки, предпочтения (закодированные, но она могла догадаться), даты посещений. И – отдельный файл – список сотрудников, от горничных до старших администраторов, с краткими психологическими заметками, сделанными, судя по всему, кем-то с профессиональным взглядом. «Склонен к лести, уязвим для финансового шантажа», «Ищет покровителя, морально гибок», «Идеалист, возможен внутренний конфликт». Это был почерк Маркуса. Холодный, аналитический, беспощадный.

И третий файл. Фотографии. Не жертв. Мест. Уголки клуба, снятые скрытой камерой: барная стойка, гардероб, коридоры, ведущие в «комнаты для приватных аукционов». На некоторых кадрах были запечатлены гости. Ева пролистывала, и вдруг ее пальцы замерли. На одном из снимков, сделанном, судя по ракурсу, с потолка в одном из приват-залов, была женщина. Блондинка, в вечернем платье, сидела на коленях перед мужчиной, чье лицо было скрыто тенью. Ева узнала позу, опущенную голову, линию спины. Ирина. А мужчина… пиджак, рука, лежащая на ее затылке… Маркус. Сцена была статичной, но в ней читалась абсолютная власть. И полная отдача.

Это было не доказательство. Это было послание. «Вот мир, в который ты вошла. Вот его правила. Вот я в нем. Ты все еще хочешь играть?»

Ева закрыла ноутбук. Кофе стоял нетронутым. Она чувствовала тошноту. Он дал ей не просто данные. Он дал ей приглашение в свою голову. Показал, как он видит людей – как объекты с уязвимостями, рычагами, потенциалом. И теперь она должна была использовать этот инструментарий, чтобы найти убийцу. Она продала душу не за золото, а за доступ к чертежам ада. И худшее было в том, что ее профайлерский ум ликовал. Эта информация была бесценна.

Ее служебный телефон завибрировал. Сообщение от напарника, Алекса.

«Ева, где ты? У нас новая. Анна Левина. Найдена час назад. Та же история. Орхидея. Улыбка. След на шее. Но есть деталь. Позвони.»

Новая жертва. Пока она позволяла кусать себя в комнате с зеркалом, «Садовник» собирал свой урожай. Чувство вины ударило, острое и жгучее. Она набрала Алекса.

– Говори.

– Ева, привет. Ты в порядке? Голос какой-то… – Алекс, молодой и преданный, всегда чувствовал ее состояние.

– Я в порядке. Какая деталь?

– Под ногтями. Не ее кожа. Микрочастицы. Воск. Специфический. Как от тех черных свечей, помнишь, в деле про сатанистов год назад? Дорогущий ручной работы.

– Воск, – повторила Ева. В голове щелкнуло. В «Полуночном саду» повсюду были свечи. Массивные, черные, с тонким ароматом. Он убивал их там? Или готовил там? Ритуал требовал атмосферы.

– И еще, – голос Алекса понизился. – Начальство нервничает. Дело тянется слишком долго. Говорят о создании оперативной группы, штурме этого клуба. Я пытался отговорить, сказал, что у тебя есть свой план, но…

– Но они меня отстраняют, – закончила она. Было логично. Она ушла в себя, не отчитывалась, действовала в одиночку.

– Пока нет. Но дали срок. Неделя. Или они идут с ордером.

Неделя. Семь дней, чтобы, используя данные Маркуса и свою собственную, раскалывающуюся на части психику, вычислить убийцу. Или признать поражение и потерять все.

– Поняла, Алекс. Спасибо. Держи меня в курсе по воску.

Она положила трубку. Тишина в квартире стала давящей. Боль в плече снова напомнила о себе. Она подошла к зеркалу в прихожей, оттянула ткань майки. Клеймо смотрело на нее. Ты – часть этого теперь. Часть его игры. Часть его мира. И у тебя есть неделя, чтобы либо поймать призрака, либо стать его следующей жертвой. Или и тем, и другим.

Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер. Ее личный.

Она поднесла трубку к уху, не здороваясь.

– Надеюсь, данные были полезны, – голос Маркуса звучал в трубке ровно, без эмоций.

– Он убил еще одну, – сказала она, и в ее голосе прорвалась ярость. Ярость на него, на убийцу, на себя.

– Я знаю, – ответил он. – Это… вызов. Мне. И тебе. Он знает, что ты здесь. Чует тебя.

– Что?

– Воск, Ева. Он оставил тебе подсказку. Он хочет, чтобы ты нашла его. Это часть его спектакля. А мы с тобой – зрители. Или участники.

Она замолчала, переваривая. Убийца знал о ней. Играл с ней. Как и Маркус.

– Чего он хочет? – спросила она, почти прошептала.

– Он хочет признания. Чтобы кто-то оценил его искусство. Его порядок. Он убивает не просто женщин. Он убивает лицемерие. Он наказывает тех, кто притворяется в жизни, а в моем клубе ищет «настоящих» ощущений. Он моралист, Ева. Самый опасный тип.

– Тебе нравится его логика? – спросила она, и в вопросе прозвучал вызов.

На другом конце провода наступила пауза.

– Мне нравится его дерзость. Но он нарушает мой порядок. И за это поплатится. Ты придешь сегодня. Вечером. Будет новое… упражнение.

– Какое? – ее горло пересохло.

– Ты научишься различать виды боли. Физическую. И психологическую. Вторая – интереснее. До вечера.

Он положил трубку.

Ева опустила телефон. Она стояла перед зеркалом, смотря на свое отражение – бледное лицо, темные круги под глазами, след укуса на обнаженном плече. Она видела профайлера федерального бюро. И видела женщину, договорившуюся с дьяволом, возбужденную от его прикосновений и дрожащую от страха перед следующим «уроком». Эти два образа больше не были отдельными. Они сплелись, как корни ядовитого растения, в единое, чудовищное целое.

Она подняла руку, коснулась отражения в зеркале. Холодное стекло.

– Кто ты? – спросила она вслух свое отражение.

Ответа не было. Только боль в плече, пульсирующая в такт ее бешеному сердцу.

Глава 5

«Полуночный сад» до полуночи был другим местом. Мерцающий полумрак сменялся ярким, почти операционным светом, в котором персонал протирал поверхности, проверял оборудование, готовил зал к ночи. Без музыки и толпы клуб напоминал пустой театр – обнаженный, безжизненный, с облупившейся магией.

Маркус ждал ее не на антресоли, а в своем кабинете. Помещение было неожиданно аскетичным: стальной стол, несколько мониторов, стеллажи с папками, кожаный диван. Никакого декаданса. Здесь он был не владельцем клуба развлечений, а управляющим сложной, возможно, криминальной, машиной. Он стоял у окна с тонированным стеклом, глядя на пустую сцену. На нем была та же черная футболка, что и вчера.

– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь.

Ева закрыла. Звук замка теперь был знакомым. Она не сняла плащ. Защитный рефлекс.

– Ты проанализировала данные? – спросил он.

– Да. Сотрудник номер семнадцать. Администратор ночной смены. У тебя в заметках: «одержим чистотой, одержим статусом, ненавидит женщин, которые, по его мнению, его недостойны». Он под подозрением?

Маркус медленно повернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Быстро. Но поверхностно. Он – пешка. Ненавистник. У него нет изящества «Садовника». Тот – художник. Этот – вандал. Ты ищешь отражение своего гнева, а не его ума.

Ева сжала челюсти. Его критика жгла.

– Ты сказал, будет упражнение.

– Да. – Он подошел к столу, сел на его край, скрестив руки на груди. – Ты привыкла к физической боли. Сломанное ребро на тренировке. Порезы. Даже этот, – он кивнул в сторону ее плеча, скрытого тканью. – Это просто сигналы тела. Примитивные. Я научу тебя видеть боль другого порядка. Ту, что не оставляет синяков. Ту, что гниет внутри годами.

– Зачем? – вырвалось у нее. – Как это поможет найти его?

– Потому что «Садовник» – не мясник. Он хирург душ. Он видит эту гниль и… вырезает ее, по-своему. Чтобы понять его, ты должна научиться ее диагностировать. В других. И в себе.

Он взял с стола пульт, нажал кнопку. Один из мониторов ожил. На нем была черно-белая запись с камеры наблюдения. Гардеробная. Пожилая женщина в униформе горничной что-то шептала, поправляя пальцами невидимый образ в зеркале. Ее лицо было искажено тихой, безнадежной тоской.

– София, – сказал Маркус. – Работает здесь двадцать лет. Муж умер от рака, сын-наркоман в тюрьме. Каждую ночь она убирает дерьмо и сперму с кожаных диванов. Ее боль – это боль тления. Безысходности. Она уже мертва, просто еще ходит.

Ева почувствовала тошноту. Не от изображения, а от ледяного, аналитического тона, которым он это произнес.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Смотри дальше.

Камера сменилась. Бар. Молодой бармен, красавец, улыбается гостье. Но в момент, когда он отворачивается, чтобы налить вино, его лицо на долю секунды обезображивает гримаса такого чистого, немого отвращения, что Ева инстинктивно отпрянула.

– Андрей. Мечтал быть пианистом. Играл в метро на разбитом пианино. Здесь зарабатывает в десять раз больше. Ненавидит каждого, кто заказывает его коктейли. Его боль – это боль предательства. Себя самого.

– Хватит, – сказала Ева. Голос дрогнул.

– Нет. Ты должна увидеть главное. – Он переключил камеру. Приватная комната. Та самая, со свечами. На экране появилась Ирина. Она сидела на полу, скрестив ноги, спиной к камере. Она была одета в простую белую рубашку. Перед ней на низком столике лежали предметы: пара тонких серебряных наручников, черная шелковая повязка на глаза, небольшой кожаный ремешок.

– Что она делает? – спросила Ева, хотя чувствовала, что знает ответ.

– Ждет, – просто сказал Маркус. – Она ждет приказа. Любого. Без него она не знает, что делать со своими руками, со своим телом, со своей болью. Ее боль – боль пустоты. Она отдала мне все ключи от себя, чтобы не нести ответственность за свое существование. И теперь боится, что однажды я эти ключи потеряю. Или выброшу.

Он выключил монитор. В кабинете воцарилась тишина.

– И что? – голос Евы звучал хрипло. – Ты собираешься меня шокировать? Я видела худшее. На вскрытиях.

– Нет, – он поднялся и подошел к ней вплотную. Он не касался ее, но его близость была физическим давлением. – Я собираюсь показать тебе твою боль. Самую страшную. Ту, которую ты носишь в себе, как ту самую Софию. Ту, которую ненавидишь, как Андрей. И от которой бежишь в добровольное подчинение, как Ирина.

– У меня нет…

– Ложь, – перебил он. Его голос стал острым, как скальпель. – Твоя боль – это контроль, Ева. Всепоглощающая, удушающая потребность все контролировать. Чужие жизни, чужие смерти, чужие мотивы. Ты стала профайлером не чтобы спасать, а чтобы понимать. Чтобы не бояться. Чтобы мир был предсказуемой головоломкой. Но в тебе живет тень. Тень, которая хочет, чтобы контролировали тебя. Которая устала нести этот груз. Которая жаждет сдаться. И ты ненавидишь эту тень. Поэтому ты здесь. Ты пришла поймать монстра, но втайне надеешься, что монстр окажется сильнее. Что он снимет с тебя этот груз. Насильно. И ты сможешь сказать: «Я не виновата, меня заставили».

Каждое слово било точно в цель, раскаленным железом входя в самые защищенные уголки ее психики. Она стояла, парализованная, чувствуя, как рушится внутренняя крепость, которую она строила годами. Он видел ее насквозь. Он называл вещи своими именами. И в этом была страшная, освобождающая правда.

– Молчи, – прошептала она, но в этом не было силы. Это была мольба.

– Нет, – он наклонился, его губы снова оказались у ее уха. – Сегодняшнее упражнение – выслушать правду. Принять ее. И решить: что ты будешь с ней делать. Ты можешь уйти сейчас. Вернуться в свой Бюро, к своим папкам, к иллюзии контроля. Или ты можешь остаться. И признать, что твоя боль – часть тебя. Что ты здесь, потому что хочешь быть здесь. Не для дела. Для себя.

Он отступил, давая ей пространство. Его глаза были безжалостными зеркалами.

Ева дышала прерывисто. Внутри все горело. Стыд, ярость, унижение. И под всем этим – чудовищное, всепоглощающее облегчение. Кто-то наконец-то увидел. Назвал. И не осудил. Он просто констатировал. Как факт.

– Я… – она искала слова, но их не было. Только чувства, клокочущий хаос.

– Не говори, – сказал он мягче. – Покажи.

Он жестом указал на диван.

– Сними плащ. Сядь. И смотри.

Она механически расстегнула плащ, позволила ему упасть на пол. Под ним было простое черное платье. Она подошла к дивану, села на край, скованная, как подросток.

Маркус не сел рядом. Он остался стоять, наблюдая за ней.

– Теперь я задам тебе три вопроса. Ты ответишь на них честно. Это будет больнее любого укуса. Готовься.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Первый: что ты почувствовала, когда увидела фотографию Ирины на коленях? Не как профайлер. Как женщина.

Ева сглотнула. В горле стоял ком.

Отвращение. Любопытство. Зависть.

– Зависть, – выдохнула она, и это признание обожгло ее изнутри, как кислота.

– Почему?

– Потому что она… может. Может позволить себе это. Полное подчинение. Без мыслей. Без анализа. Она свободна в своем рабстве. А я… я в тюрьме своего ума.

Маркус медленно кивнул.

– Хорошо. Второй вопрос: что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал прямо сейчас?

Воздух перестал поступать в легкие. Это был самый страшный вопрос. Потому что он требовал не просто признания чувства, а формулировки желания. Активного соучастия.

Она закрыла глаза. Картинки всплывали сами: его руки, сжимающие ее запястья. Его голос, отдающий приказ. Боль, чистая и ясная, выжигающая все мысли. Падение. Свобода от выбора.

– Я хочу… – ее голос был хриплым шепотом, – чтобы ты заставил меня забыть. Кто я. Зачем я здесь. Хотя бы на минуту.

– Конкретнее, Ева.

– Я хочу, чтобы ты причинил мне боль. Такую, чтобы перекрыло все. Чтобы в голове осталась только она. И твой голос.

Наступила тишина. Она боялась открыть глаза.

– Открой глаза, – сказал он. Она открыла. Он смотрел на нее с тем же научным интересом. – Последний вопрос. Ты разрешаешь мне это сделать?

Финал. Рубка. Мост, который можно было сжечь одним словом. Нет.

Она посмотрела на него. На этого человека, который видел ее насквозь, который манипулировал ею, который был вероятным преступником, союзником дьявола. И который в этот момент был единственным, кто предлагал не спасение, а истину. Горькую, ужасную, но истину.

– Да, – сказала она. И в этом слове не было ничего, кроме чистого, обнаженного отчаяния и тоски.

Он подошел. Не торопясь. Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову.

– Это не будет похоже на вчера. Это будет не игра. Это будет акт милосердия. Жестокого милосердия. Ты поняла?

Она кивнула, не в силах говорить.

– Тогда встань.

Она поднялась. Ноги подкашивались.

– Повернись к дивану. Обопрись на него руками.

Она повиновалась. Поза была уязвимой, унизительной. Она смотрела на стену перед собой.

Он стоял сзади. Она чувствовала его тепло, его дыхание. Он не торопился.

– Первый урок психологической боли – ее нельзя причинить на расстоянии, – сказал он тихо. – Ее можно только разделить. Моя боль – в том, что я вижу тебя такой. Твоя – в том, что ты позволяешь себя видеть. И сейчас мы поделимся ей.

Его руки легли ей на плечи. Не для ласки. Для фиксации. Пальцы впились в мышцы, точно в болезненные точки. Боль, острая и глубокая, пронзила ее, заставив вскрикнуть. Но это была лишь прелюдия.