Месяц с олигархом

Он не повёз её на подготовленную площадку, где уже работала тяжёлая техника под строгим присмотром прорабов в касках с логотипом «Романов Групп». Он свернул на грунтовку, ведущую в противоположную сторону.

Дорога упёрлась в небольшой, полузаброшенный посёлок. Несколько десятков домов, часть – добротных, из дикого камня, с черепичными крышами, часть – покосившихся времянок. Запах рыбы, сетей и дыма. И тишина, нарушаемая только криком чаек и ленивым лаем собаки. Но тишина была напряжённой. Люди, сидевшие на завалинках или чинившие лодки, замирали и провожали их молчаливыми, настороженными взглядами.

– Посёлок «Морской», – констатировал Романов, заглушив мотор. – Основан в конце 40-ых. Здесь живут в основном потомственные рыбаки. И несколько дачников из города.

– Те, кого ваша «Аркадия» сметёт, – холодно сказала Лера, уже доставая камеру.

– Те, кого «Аркадия» либо поглотит на выгодных условиях, либо… да, вытеснит, – не стал лукавить Романов. Он вышел из машины. – Идёмте.

Лера последовала за ним, чувствуя на себе десятки глаз. Он шёл уверенно, но без апломба завоевателя. К ним вышел пожилой мужчина с обветренным, как дубленая кожа, лицом и умными, усталыми глазами.

– Иван Федосеич, – кивнул Романов. – Как дела?

– Живём, Максим Ильич, – ответил старик, его взгляд скользнул по Лере, задержался на блокноте и камере, и в глазах мелькнуло понимание. – Пресса к нам пожаловала?

– Журналистка. Валерия. Она будет писать о проекте. Хочет услышать всё. В том числе и ваше.

Иван Федосеич хмыкнул.

– Ну что ж, милочка, садись. Слушай наше богатое мнение.

Лера села на принесённую кем-то из дома табуретку. Скоро вокруг них собрался небольшой круг. Мужчины, женщины, пара подростков. Романов прислонился к капоту электрокара, дав ей пространство. Он наблюдал.

И Лера начала задавать вопросы. Не о «прекрасном будущем», а о сегодняшнем дне. О квотах на вылов. О ценах на топливо. О том, куда девать рыбу, когда перекупщики сбивают цену до нуля. О том, что больница в райцентре в трёх часах езды, а своя – закрылась десять лет назад. О детях, которые уезжают и не возвращаются.

Говорили скупо, без надрыва. Эти люди уже давно пережили стадию гнева. Они были в стадии фатального принятия. Их мир уходил, и они знали это.

– А он, – кивнул один из рыбаков в сторону Романова, – предложение сделал. Деньги. Или квартира в новом корпусе на окраине «Аркадии», с видом не на море, а на паркинг. Для работы. – Он горько усмехнулся. – Я с семи лет в море. Мне паркинг как снотворное – усыпляет.

– Почему не боретесь? – спросила Лера.

– Боролись, – сказала женщина лет сорока, с жёсткими руками работницы коптильни. – Собирали подписи, в суд ходили. А он что? – Она ткнула пальцем в воздух в сторону Романова, не глядя на него. – Все документы приготовил. Всё по закону. Земля не наша, в аренде. Аренду он выкупил. Всё чисто. Мы здесь просто… приложение к ландшафту. Которое мешает красоте.

Лера чувствовала, как гнев закипает у неё внутри. Она повернулась к Романову.

– И это ваша идея симбиоза с природой? Вытеснить естественную экосистему, включая людей, и заменить её искусственной?

Романов оттолкнулся от капота. Его лицо было серьёзным.

– Я не предлагаю им паркинг как альтернативу морю. Я предлагаю паркинг как точку старта. В «Аркадии» будет свой рыбный кооператив. С современным флотом, своей переработкой, прямыми поставками в рестораны проекта и за его пределы. Я предлагаю не просто деньги. Я предлагаю работу. Будущее.

– Будущее по вашему сценарию! – выпалила Лера, вскакивая. – Где они будут не хозяевами своей жизни, а наёмными работниками в вашем идеальном парке развлечений! Это не развитие. Это колонизация!

Тишина в кругу стала ледяной. Романов смотрел на неё, и в его глазах не было гнева. Была усталость. Та самая, что она видела на фотографии.

– А что я должен был предложить, Валерия? – спросил он тихо, но так, что его было слышно каждому. – Оставить всё как есть? Чтобы через десять лет здесь остались три старика и ржавые скелеты лодок? Чтобы их дети и внуки мыли полы в городе, а не наследовали ремесло, потому что ремесло это – умирает? Я покупаю не их землю. Я покупаю их умирающий мир. И предлагаю им место в новом. Не на задворках. А внутри системы. Да, по моим правилам. Но правила эти – шанс выжить. Не для них. Для их дела. Для их смысла.

– Смысл в свободе, Максим Ильич, – тихо сказал Иван Федосеич. – А не в пропуске на вашу территорию.

Романов вздохнул. Он вдруг выглядел не всесильным олигархом, а менеджером, который раз за разом натыкается на нерешаемую проблему человеческого упрямства.

– Я понимаю. И я не ломаю через колено. Кто не хочет – получает денежную компенсацию. Щедрую. Кто хочет попробовать – добро пожаловать. Я не злодей из сказки, который сжигает деревни. Я… – он запнулся, ища слово, – инвестор. В том числе и в их будущее. Хотят они этого или нет.

Лера стояла, сжимая блокнот так, что костяшки побелели. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав в своей чудовищной, циничной логике. Он предлагал не смерть, а эволюцию. Жестокую, навязанную, но эволюцию. И это было в тысячу раз страшнее, чем если бы он был просто жадным чудовищем. Чудовищ можно ненавидеть. С прагматичными мессиями, несущими «спасение» на штыках инвестиций, всё было сложнее.

– Я всё записала, – сухо сказала она. – Это будет в материале.

– Я на это и рассчитываю, – кивнул Романов. Он попрощался с людьми коротким кивком и сел в машину.

Обратно они ехали молча. Лера смотрела на уходящий вдаль берег, на синее, бесконечно равнодушное море. Она чувствовала себя опустошённой. Её гнев нашёл цель, но цель оказалась не из картона. Она была из титана и противоречий.

– Ты думаешь, я монстр, – сказал он вдруг, не глядя на дорогу, а вперившись куда-то в горизонт.

– Я думаю, что вы искренне верите, что творите добро, – ответила Лера. – А это, пожалуй, самое опасное. Потому что оправдать можно всё. Во имя прогресса. Во имя будущего. Во имя… чистоты линий вашей архитектуры.

Он резко свернул на смотровую площадку, заглушил мотор и вышел из машины. Лера последовала за ним.

Они стояли на краю обрыва. Внизу раскинулась та самая бухта, где должен был вырасти эко-город. Пока здесь были только геодезические вышки и полосы от колёс тяжёлой техники. Романов молчал, глядя на эту пустоту, которая в его голове уже была наполнена жизнью.

– Знаешь, что самое сложное? – спросил он, и снова это «ты» прозвучало естественно, без панибратства. – Не построить всё это. Построить – легко. Деньги решают. Самое сложное – решить, ЧТО строить. Какой мир ты оставишь после себя. Памятник своему эго? Или… работающий механизм? Да, я вытесняю старый мир. Потому что он сломался. Я не чинил его, когда мог. Теперь я создаю новый. И мне плевать, назовут ли меня монстром. Мне важно, чтобы он работал. Чтобы через тридцать лет здесь не было ржавых бочек и тоски, а был… живой город. Где, может быть, внук того рыбака будет управлять не лодкой, а целой логистической системой по доставке морепродуктов по всему миру. И будет ненавидеть меня за то, что я отнял у его деда свободу. Но его дети будут жить в мире, где воздух чист, а вода прозрачна. И они даже не будут знать моего имени.

Лера смотрела на его профиль. Ветер трепал его волосы. Он говорил не для камер, не для галочки. Он излагал свою версию апокалипсиса и рая. И это было пугающе убедительно.

– Вы оправдываетесь? – спросила она.

– Нет, – он резко повернулся к ней. Глаза горели. – Я объясняю правила игры. Мир не чёрно-белый, Валерия. Он – в оттенках серого и в грязных компромиссах. Ты хочешь писать о социальной несправедливости? Вот она, во всей красе. Я – несправедливость, которая даёт шанс. Или я – шанс, который творится через несправедливость. Разберись. Напиши. Но не притворяйся, что всё просто. Что есть добрые бедные рыбаки и злой богатый олигарх. Жизнь, – он ткнул пальцем себе в грудь, а затем махнул рукой в сторону посёлка, – она здесь. Грязная, сложная, неудобная. И я в ней такой же участник, как и они. Просто с большими ресурсами и, как следствие, с большей ответственностью. И виной.

Он замолчал, переведя дух. Казалось, он выложил что-то сокровенное, что обычно прятал за броней иронии и денег.

Лера ничего не сказала. У неё не было ответа. Её чёрно-белая картина мира дала трещину, и в неё хлынули сложные, неудобные цвета.

– Поехали, – наконец сказала она. – У меня ещё много вопросов.

Он кивнул, и они поехали обратно к самолёту. Но что-то между ними изменилось. Пропала иллюзия простоты. Исчезла безопасная дистанция между «журналисткой» и «объектом». Теперь это была битва не с карикатурой, а с живым, мыслящим, страдающим от своих же решений человеком.

А в конце дня, когда они уже летели обратно в Москву, и Романов, казалось, дремал в своём кресле, Лера открыла свой личный дневник. Не блокнот для статей. Тот, что был только для неё.

Она написала: «День первый. Встретила врага. Обнаружила, что враг мыслит. Имеет свою, чудовищно логичную философию. И, чёрт побери, в чём-то он прав. Это хуже, чем если бы он был просто дураком или подлецом. Я должна быть начеку. Не дать его харизме, его усталости, его… искренности, заместить мою правду. Моя правда – на стороне Ивана Федосеича. Даже если его мир обречён. Даже если Романов предлагает билет в будущее. Это должен быть их выбор. Не его. Не мой».

Она закрыла дневник и взглянула на спящего Романова. При свете ночной подсветки салона он выглядел моложе и беззащитнее. Просто человек. Не икона. Не монстр.

И это было самым опасным открытием за весь день.

Глава 5.

Обед с драконом

Вернувшись в Москву, Лера на сутки выпала из поля зрения Романова. Она заперлась у себя в квартире, заваленной книгами и папками с распечатками, пытаясь переварить увиденное. Запах моря и разговоры рыбаков вытеснили запах старого паркета и пыли. Она писала черновик материала, но каждое предложение казалось фальшивым. С одной стороны – голая правда фактов: выкуп земель, вытеснение людей, гигантские инвестиции. С другой – сложная, многогранная и пугающе убедительная логика Романова. Получалась не разоблачительная статья, а какая-то философская притча без морали.

Вечером второго дня зазвонил неизвестный номер.

– Алло?

– Валерия, добрый вечер. Это Артём, – прозвучал невозмутимый голос помощника. – Максим Ильич интересуется, не соскучились ли вы по острой социальной проблематике в контексте изысканной кухни.

– Вы хотите сказать, он приглашает меня на ужин? – уточнила Лера, уже чувствуя, как включается её внутренний сарказм.

– Не просто на ужин. В ресторан «Антураж». Сегодня там благотворительный аукцион в поддержку фонда «Детские сердца». Максим Ильич является его попечителем. Он считает, что вам будет полезно увидеть, как работает филантропия в его… естественной среде обитания.

«Естественная среда обитания» звучало как «аквариум для акул». Лера колебалась. Идти на эту светскую тусовку значило добровольно нырнуть в самый омут гламурного лицемерия, которое она ненавидела. Но… «Как работает филантропия». Это же её тема. Социальное неравенство, благотворительность как способ отмыть совесть и имидж. Это был вызов.

– Передайте Максиму Ильичу, что я с радостью посмотрю на то, как отрываются от сердца. Во сколько?

– Машина будет в восемь.

«Антураж» оказался не рестораном, а частным клубом на территории бывшей царской усадьбы. Всё было выдержано в стиле «сдержанной, но убийственной роскоши»: стены, обшитые тёмным дубом, приглушённый свет, шепот разговоров и звон хрусталя. Нарядная толпа переливалась, как аквариум с дорогими рыбками. Лера, в своём неизменном чёрном платье-футляре (самом нарядном, что у неё было), чувствовала себя белой вороной, но держалась с вызывающим спокойствием.

Романова она обнаружила не в центре всеобщего внимания, а в нише у камина, где он о чём-то тихо, но оживлённо беседовал с пожилой женщиной в скромном, но безупречно сшитом костюме. Увидев Леру, он извинился перед собеседницей и направился к ней.

– Вы пришли. Я почти не надеялся, – сказал он. На нём был тёмно-синий костюм без галстука, и он выглядел… своим. Но не таким, как все. Он был как хищник, временно принявший форму стаи.

– Как я могла пропустить шоу «миллиардеры раздают милостыню»? – парировала Лера, окидывая взглядом зал.

– О, это не милостыня, – улыбнулся он. – Это сложный механизм перераспределения ресурсов, социального пиара и налоговых вычетов. С элементами светского раута. Пойдёмте, представлю вас некоторым интересным экземплярам.

Он повёл её по залу, представляя точечно: «Сергей Владимирович, нефть. Его хобби – покупать картины, которые он не понимает. Марина Львовна, сети бутиков. Мечтает стать министром культуры. Не спрашивайте её о современном искусстве, если не готовы к часовой лекции». Его представления были убийственно точны и звучали как скрытая насмешка. Люди улыбались, пожимали ей руку, но в глазах читалось холодное любопытство и лёгкое недоумение: «А это кто? Новая пассия Романова? Слишком… простая».

Лера отвечала с ледяной вежливостью, запоминая лица и фразы для будущего ядовитого описания. Она чувствовала, как её цинизм нарастает, как щит.

Их посадили за столик не в первом ряду, а сбоку, откуда было видно и сцену, и зал. Начался аукцион. Выставлялись банальные лоты: ужин со знаменитостью, неделя на вилле, картина модного художника. Цены взлетали с неприличной скоростью. Романов участвовал редко, но метко, поднимая планку на каком-нибудь абсурдном лоте вроде «прогулка с космонавтом», кивая при этом в сторону Леры: «Для вашего социального ликбеза. Посмотрите, как легко здесь расстаются с деньгами».

– И сколько из этих миллионов дойдёт до тех самых детских сердец? – тихо спросила Лера, когда объявили перерыв.

– Около шестидесяти процентов, если повезёт, – так же тихо ответил Романов. – Остальное – орграсходы, зарплаты, реклама. Система, Валерия. Она неэффективна, коррумпирована и часто лицемерна. Но она – единственное, что работает в масштабах страны. Мой фонд – один из немногих, где процент доходящих средств – восемьдесят пять. Я лично за этим слежу. Не из доброты. Из брезгливости.

Подали ужин. Изысканные блюда, каждое – маленькое произведение искусства. Лера почти не ела. Она наблюдала. Заметила, как Романов, смеясь над чьей-то шуткой, краем глаза следил за молодым человеком, пытавшимся втереться в доверие к пожилому банкиру. Заметила, как он ловил взгляд официанта и почти незаметным жестом поправил скатерть, которую тот задел. Он был включён в этот мир на сто процентов, как дирижёр, слышащий каждую фальшивую ноту в оркестре.

– Вы ненавидите всё это, – констатировала она вдруг, отодвигая тарелку с недоеденным трюфельным суфле.

Он повернулся к ней, оторвавшись от наблюдения за залом.

– Ненависть – слишком сильное и бессмысленное чувство для такого простого явления, как кормёжка эго, – сказал он. – Я изучаю. Как биолог изучает колонию микроорганизмов под стеклом. Это моя среда. Я в ней вырос. Научился в ней плавать. И иногда – управлять течениями.

– Для чего? Чтобы покупать «прогулки с космонавтом»?

– Чтобы, – он отхлебнул вина, – в один прекрасный день иметь возможность сказать: «Всем спасибо, всё свободны. Аукциона больше не будет». И направить эти деньги прямо туда, куда нужно. Без посредников в виде банкетов и картин. Но этот день не настанет. Потому что система держится на ритуале. На вот этом, – он махнул рукой вокруг. – Разрушишь ритуал – разрушишь канал. Придётся строить новый. А это энергозатратно.

Он говорил с ней как с равной. Не кокетничал, не пытался произвести впечатление. Он анализировал вслух. И это было невероятно соблазнительно.

После ужина, когда начались танцы, он неожиданно предложил:

– Хотите уйти отсюда? Я знаю место, где пахнет не деньгами, а кофе и книгами.

Это было так не в рамках программы, что Лера на мгновение опешила.

– А как же ваш долг перед обществом микроорганизмов?

– Сегодня я его уже выполнил, купив тот самый ужин с космонавтом за сумму, которой хватило бы на пять операций. Моя совесть чиста. Настолько, насколько это вообще возможно. Идёте?

Любопытство перевесило. Она кивнула.

Он вывел её через чёрный ход, где уже ждала не помпезная машина, а обычный тёмный внедорожник. Они поехали не в центр, а в один из старых переулков, где ещё сохранились дореволюционные особняки. Он остановился у неприметной двери с вывеской «Подписные издания. 24 часа».

Внутри пахло старой бумагой, клеем и кофе. Это был книжный магазин, работающий круглосуточно, с несколькими столиками в глубине. За одним из них сидела пара студентов, уткнувшихся в ноутбуки. Никто не обратил на них особого внимания.

– Мой антидот, – сказал Романов, сбрасывая пиджак на спинку стула. – Когда начинает тошнить от мира, который я сам же и создаю вокруг себя, я прихожу сюда. Здесь всё настоящее. Бумага. Чернила. Мысли, которым сто лет. И никто не лезет с разговорами о крипте.