Один берег, одно море

– Вот это да… – капитан опустил бинокль, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ему было одновременно и интересно, и страшно. Всё указывало на то, что «Глория» оказалась в центре набирающей обороты схватки между морскими исполинами.

Корабль, наконец, остановился, покачиваясь на волнах. Спешно натягивая спасательные жилеты, команда высыпала на палубу, наблюдая за развернувшейся перед ними картиной. На баке закипели страсти. Матросы, держась за леера, возбуждённо кричали, указывая на приближающихся косаток, судовой плотник горячо спорил с боцманом.

Капитана удивило, что обычно невозмутимые малайцы явно переживали за китёнка.

– А что тут особенного? ― сказал Чиф. ― Кит для них – тотемное животное.

В проёме ходового мостика показалась голова плотника. Хриплым от волнения голосом он обратился к старпому:

– Разрешите достать пулемёт?

Чиф посмотрел на капитана.

Тот отмахнулся:

– Не говорите глупостей…

Сжимая бинокль побелевшими от напряжения пальцами, Сайрус пристально следил за обстановкой. Он не чувствовал ни пота, стекающего по лицу, ни бешеного стука сердца. Внутри него кипела злость на то, что лишённую движения «Глорию» всё сильнее бросало на волнах. Если тяжёлый, сыпучий груз в трюмах сместится, то судно, утратив остойчивость, может перевернуться. Но в первую очередь он злился на себя. Он понимал всю опасность, но не мог переступить через свою жалость и запустить двигатель, боясь навредить малышу.

Услышав, наконец, зов сородичей, китёнок неуклюже оттолкнулся от судна и поплыл им навстречу.

С облегчением выдохнув, капитан приказал:

– Команде в укрытие! Малый вперёд.

Яростно вспенивая воду, заработали гребные винты. «Глория», вздрогнув всем корпусом, наползла на волну и тронулась, постепенно ускоряя ход. До начала схватки судно отошло на безопасное расстояние.

Одни киты, подхватив малыша, уводили его подальше от опасности. Другие, выстроившись в живую стену, на полной скорости бросились на косаток.

Повернув к противнику свои могучие, испещрённые старыми шрамами хвосты, они обрушились на поверхность моря шквалом ударов. В одно мгновение вода превратилась в бурлящий котёл. В клубах пены хаотично мелькали чёрные спины хищников. Они кружили, яростно атакуя, пытаясь прорвать оборону. Киты, не страшась их острых зубов, ринулись «в рукопашную», орудуя своими длинными грудными плавниками. Десятки тонн живого веса взмыли в воздух и с оглушительным всплеском обрушились вниз, на врага.

Сайрус, заворожённый, следил за диким, необузданным поединком. Он видел, как косатки уворачивались от смертоносных ударов, как некоторые из них, раненные, отступали. Затем, словно по команде, они повернули и начали удаляться на глубину.

Ноги подкашивались, когда он спускался в каюту. Налил виски, выпил залпом. Долго не мог успокоиться. Стоило закрыть глаза, и снова перед ним вставала картина борьбы за жизнь маленького кита.

«Поразительно, ― пронеслось в его голове. ― Вот тебе и дикая природа. Поведение, словно у людей. Целое стадо бросилось на помощь малышу».

Сегодня он совсем по-иному посмотрел на животных. Перед ним открылась их способность к самопожертвованию и проявление заботы и любви.

***

Прозвучал звонок. Ребятня горластым ураганом пронеслась по коридорам, оставив за собой шлейф смеха, криков и топота. Через несколько минут школа опустела. Завуч Ольга Петровна, высокая, стройная, с аккуратно уложенными светлыми волосами, привычно обходила опустевшие классы. Её взгляд скользил по чернильным пятнам на партах, по тетрадям, оставленным в спешке, меловым следам на досках. Мысленно она уже была далеко от работы, предвкушая тихий вечер дома, вкусный ужин и хорошую книгу.

Неожиданно в конце длинного пустого коридора она увидела маленькую фигурку, застывшую на подоконнике. «Кто это домой не торопится?» Подойдя ближе, она узнала Костю Щербинина, третьеклассника. Обычно он был одним из первых, кто выбегал из класса, но сегодня…

Ребёнок сидел, сутулясь, и из его больших серых глаз, обрамлённых густыми ресницами, катились крупные прозрачные слёзы. Они оставляли мокрые дорожки на его бледных щеках.

– Тише-тише, ― ласково прошептала Ольга Петровна и осторожно провела рукой по его белобрысым вихрам. Затем осторожно обняла его. Костя вздрогнул и прижался к её тёплому плечу. Ольга Петровна подождала, пока его дрожь утихнет, пока дыхание станет ровнее.

– Что случилось? Почему ты плачешь? ― мягко, с неподдельным участием, спросила она.

Костя почувствовал исходящую от учительницы искренность и доброту. Он поднял мокрые глаза и, с трудом сдерживая всхлипы, стыдливо прошептал:

– Я боюсь. Домой. Меня сдадут в детдом…

Застигнутая врасплох таким признанием, Ольга Петровна ахнула. В детдом? Этого тихого, прилежного мальчика? Но быстро овладела собой, понимая, что сейчас главное – не напугать его ещё больше.

– Пошли со мной. Я тебе сейчас налью чая. Ты любишь сладкий чай?

Ольга Петровна взяла его за руку, и они направились в учительскую. Там она налила в свою любимую чашку с цветочками крепкий сладкий чай. Пока Костя, прихлёбывая, пил, она терпеливо вытягивала из него подробности этой ужасной и, с её точки зрения, совершенно нереальной истории.

В тот вечер зарёванная Вера рано уложила сына спать. Сама же, быстро накрыв стол, достала бутылку разведённого спирта и позвала мужа помянуть маму. Из кухни сквозь тонкую стенку до него доносился их приглушённый разговор.

Костя не мог уснуть. Он долго ворочался в постели, пытаясь успокоиться. Мягкое одеяло казалось колючим, подушка – твёрдой как камень.

Как такое могло случиться? Бабушка Аля умерла. Мальчик повернул голову к комоду. Он знал, что там стоит её фотография, перевязанная чёрной ленточкой. Он видел её днём, когда мама, прижимаясь к ней, горько плакала. Но сейчас портрет растворился в густой непроглядной темноте комнаты. Костя изо всех сил напрягал зрение, пытаясь различить хотя бы очертания знакомого лица, ту самую тёплую улыбку, что встречала его у порога дома. Его детский ум ещё не мог постичь всей тяжести обрушившегося на него горя. Он не знал, что такое «навсегда». Для него «навсегда» было чем-то вроде «очень-очень долго», но всё равно когда-нибудь закончится. А бабушка Аля… Она не могла закончиться. Она была частью его мира, такой же, как и он сам.

Голоса на кухне становились всё громче, и он, сам того не желая, начал вслушиваться:

– Пропала наша трёшка, ― злилась мать.

– Ну что теперь сделаешь? ― отвечал пьяным голосом отец.

– Ну вот как так? Весной распределение квартир… Столько ждали… Столько сил зря потрачено…

– Говорил тебе, что это глупая затея с усыновлением чужого ребёнка…

Что за «чужой ребёнок»? Сначала Костя никак не мог понять. Ну, чужой и чужой, что такого? Но когда до него дошло, что это значит, ему стало по-настоящему страшно. Затаив дыхание, он ловил каждое слово родителей, которые обсуждали его будущее:

– А с этим-то что делать будем? Кто за ним ухаживать будет? Эх, мама-мама…

– Что? Давай в детский дом обратно.

– Ты как считаешь, это реально провернуть?

– Вот и узнай.

Наконец мать загремела посудой, наводя порядок на кухне. Отец, зевая, пошёл в комнату отдыхать.

Костя завернулся с головой в одеяло и закрыл лицо руками, чтобы не было слышно его рыданий. Долго плакал, пока не забылся беспокойным сном.

Утро принесло не облегчение, а лишь новую волну липкого страха. Костя осторожно выглянул из-под одеяла. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, освещая танцующие в воздухе пылинки. Всё выглядело как обычно, но Костя уже понял, что так, как раньше, больше не будет.

Он бесшумно выбрался из кровати и подошёл к двери, ведущей на кухню. Там, за столом, сидели его родители. Мать, опухшая от слёз, медленно пила чай, её пальцы нервно теребили край чашки. Отец с усталым, выцветшим лицом смотрел в окно. Они не заметили его. Мальчик замер в дверном проёме.

– Доброе утро, ― прошептал он.

Мать вздрогнула и обернулась. На её лице мелькнуло что-то похожее на раздражение, но оно быстро сменилось привычной, немного натянутой улыбкой.

– Доброе, Костенька. Ты чего так рано?

– Я… я хотел… ― начал он, но замялся. Слова не шли, словно какая-то сила удерживала их. Он не знал, как спросить о том, что не давало ему покоя с самого вечера.

Отец повернулся, и его тяжёлый взгляд остановился на Косте:

– Что хотел? Говори. Не мямли…

Костя так и не решился спросить. Он молчал, глядя на старый, истёртый оргалит под ногами, терзаемый чувством вины за своё существование, за то, что отнимает время и требует внимания.

– Мать договорилась с Вагнерами, – отец встал и достал из холодильника недопитый вчера спирт. Дно бутылки глухо стукнуло о стол. ― Ты, пока не похороним бабушку, поживёшь у них. Возьми с собой что-нибудь переодеться. И портфель не забудь.

Вагнеры. Костя их знал. Они жили недалеко, на Луговой, в старом доме, у них постоянно лаяла собака. Он не любил их.

Ребёнку снова стало страшно, но он быстро смахнул слёзы рукавом рубашки, не желая, чтобы отец заметил его смятение. Молча кивнув, мальчик отправился в свою комнату собирать учебники и тетради. В тот момент он был убеждён, что больше домой его не вернут.

Два дня, проведённых у приятелей матери, показались Косте бесконечными. Он не плакал, не устраивал истерик, не просил объяснений. Молча и безучастно сидел и смотрел в окно, наблюдая за проплывающими облаками, за спешащими по своим делам людьми. Тётя Сима ему не докучала, не развлекала, не заставляла есть через силу, не отправляла в школу. Она искренне его жалела, считая, что состояние мальчика вызвано потерей родного человека.

Когда-то Вера поделилась с ней своей историей. Они с Николаем, задыхаясь в своей двухкомнатной квартире, мечтали о «трёшке», где можно было «пожить, как люди». Тогда им пришла прагматичная мысль – усыновить ребёнка. Они надеялись, что это поможет им получить долгожданную жилплощадь11. Так в их жизни появился Костик, трёхлетний малыш из иркутского детдома. Вместе с ним в квартире прописали и маму Веры, Александру Ивановну.

Серафима знала, что ни Вера, ни Николай так и не полюбили сына. Они видели в нём лишь средство достижения цели. Только Александра Ивановна прикипела к мальчику душой. Заботилась, занималась, учила нехитрым премудростям, баловала, наконец. Благодаря её усилиям он в пять лет уже читал, писал и научился самостоятельно ухаживать за собой.

А потом Александра Ивановна заболела. И вот теперь, когда её не стало…

Серафима чувствовала, как внутри неё закипает ярость:

– Верка, безжалостная дрянь, даже не позволила внуку попрощаться с бабушкой, ― рассказывала она кому-то по телефону.

В тот день, когда за Костиком приехал отец, в душе мальчика затеплилась надежда. Он даже улыбнулся, увидев его. Но дома ничего не поменялось. Родители по-прежнему говорили о нём в третьем лице, как о чужом. Слова «детский дом» и «сорвалась квартира» уже открыто звучали в их разговорах. Тогда Костя окончательно понял, что остался совсем один. Бабушки больше нет, а родители никогда его не любили.

На следующий день его впервые не провожали в школу. В квартире стояла тишина. Вера и Николай ещё спали. Костя быстро умылся, собрал портфель, оделся и вышел.

На уроках он немного отвлёкся от переживаний, но звонок в конце занятий вернул его к действительности. Костя очень боялся идти домой и не знал, что делать. Куда ему идти? К кому обратиться? Он остался один в этом огромном, равнодушном мире.

Ольга Петровна слушала Костю, и сердце её наполнялось жалостью. Рассказ мальчика казался невероятным, почти бредовым. Щербинины казались вполне благополучной семьёй: высокая, статная Вера Григорьевна, военный врач, всегда приветливая и собранная, и Николай Антонович – голубоглазый красавец, начальник цеха на судоремонтном заводе, душа компании. Ну не могли такие люди быть моральными уродами.

Но искренний, неподдельный страх в глазах ребёнка и его дрожащие плечи заставили её поверить. К тому же педагогический опыт и интуиция подсказывали, что он не лжёт, не придумывает, а в его жизни действительно случилось нечто страшное.

«Отказаться от ребёнка, как от ненужной вещи… Да чем же я могу помочь ему?» ― думала завуч, лихорадочно осматривая учительские столы в поисках чего-нибудь съестного. В животе у мальчика урчало, и это было единственное, что она могла сделать прямо сейчас. Выудив пачку печенья, пару конфет, разложила перед Костей и, велев никуда не уходить, побежала к директору школы.

– Полина Семёновна, ― голос Ольги Петровны дрогнул, ― у нас ЧП!

И она, торопясь, выложила обо всех бедах, обрушившихся на их ученика: смерть Александры Ивановны, Щербинины и тот кошмар, что творится у ребёнка дома.

Директор, нахмурившись, внимательно слушала. Её пальцы нервно постукивали по гладкой поверхности стола.

– Ах, как же жаль Александру Ивановну, ― наконец выдохнула Полина Семёновна, и в её голосе прозвучала неприкрытая печаль, ―хорошая была женщина… Помню, как-то после собрания мы с ней вместе вышли покурить, разговорились. И тогда я узнала, что вся забота о мальчике лежала только на ней: и занималась, и ухаживала, и воспитывала его сама. Летом она возила его в Иркутск, к сестре на дачу. Какая беда… Что же теперь с ребёнком будет?»

Обе женщины замолчали, погружённые в тяжёлые мысли.

– Надо что-то делать, ― наконец тихо сказала Ольга Петровна. ― Нельзя так это оставлять. Мы не можем сделать вид, что ничего не происходит.

Полина Семёновна утвердительно кивнула. Она понимала всю сложность ситуации.

– Вы правы, Ольга Петровна, ― ответила она, поднимаясь из-за стола. ― Мы должны действовать. Я свяжусь с гороно, а вы тем временем найдите родителей ребёнка.

Ольга Петровна вызвала классного руководителя Кости и попросила присмотреть за ним. Затем нашла в личном деле рабочие телефоны Щербининых и пригласила их срочно в школу.

К школе, следом за инспектором отдела образования и родителями, подкатила чёрная «Волга» КГБ. Дежурный майор, который помог завучу выйти на госпиталь, где служила Вера Григорьевна, тоже проявил интерес к происходящему. Его появление одновременно усиливало напряжение и в то же время давало надежду на положительное разрешение ситуации.

Директор пригласила всех к себе в кабинет. Вера Григорьевна выглядела бледной и заметно нервничала, а выслушав обвинения, возмутилась:

– Да что вы такое говорите? Это ложь! Он всё это придумал! Фантазёр! Живёт в каком-то своём мире, ― негодовала она, но быстро осеклась под пристальным взглядом майора.

Снизив тон, она принялась убеждать присутствующих, что подобные мысли им и в голову не приходили. Николай Антонович не произнёс ни слова, лишь грустно улыбаясь. Его пугало, что эта история может дойти до руководства завода. Он боялся последствий, которые могли бы отразиться на его карьере и репутации.

О последующем разговоре Щербинины предпочитали никогда не вспоминать. Педагоги безоговорочно встали на сторону Кости, не сомневаясь в правдивости его рассказа. Вера продолжала отрицать произошедшее, пока инспектор гороно не потеряла терпение.

– Если вы не прекратите обвинять мальчика, я предам эту историю огласке, привлеку психолога и докажу вашу ложь, ― заявила она, ― и напишу заявление в партком. За вами будет установлено наблюдение.

Директор категорически потребовала от них обещаний, что мальчика больше никогда не будут обижать или унижать.

Майор спокойным, но решительным тоном поставил точку в этом трудном разговоре.

– Ситуация с Костей будет на контроле, ― подтвердил он.

Учителя почувствовали несказанное облегчение.

Спустя час, уставшая, но довольная Ольга Петровна вернулась в учительскую:

– Беги вниз! Там тебя ждут мама с папой.

Костя поверил ей сразу, но почему-то не смог сдержать слёз.

– Не бойся, милый, всё у тебя будет хорошо, вот увидишь, ― ласково сказала завуч, помогая ему одеться.

Его улыбка, проступившая сквозь слёзы, излучала наивную детскую веру, что невзгоды остались позади. С этим трепетным чувством он бросился к выходу, где, как ему тогда казалось, его ждали любящие родители.

Пугающие Костю разговоры о детском доме прекратились. Однако спустя два года «родители» предприняли новую попытку избавиться от него. На этот раз им казалось, что они нашли идеальное решение: Косте объявили, что он станет офицером и отправится в Суворовское училище. Предложение обещало новую жизнь, однако за ним стояла та же холодная расчётливость. Тем не менее судьба внесла свои коррективы. В тот год министр обороны поднял возраст приёма в подобные заведения с двенадцати до четырнадцати лет. Костя, ещё не достигший четырнадцати, остался жить с людьми, которые так никогда и не стали для него родными.

3

Миллионы огней мерцали в тёмных водах Сингапурского пролива. Сверкающий мегаполис радушно встретил «Глорию», обещая долгожданный покой после утомительного перехода. Судно мягко коснулось одного из причалов в районе Туа́са. Не снимая мокрой рубашки, Сайрус рухнул на койку и тут же провалился в глубокий, беспокойный сон.

Его разбудил яркий утренний свет, проникающий сквозь неплотно закрытые жалюзи. Он лежал, наблюдая, как солнечный луч скользит по бамбуковой занавеске, и вдруг почувствовал тонкий, но настойчивый аромат кофе.

– Чёрт! ― он так крепко спал, что даже не слышал, как Ляо принёс завтрак.

Он торопливо проглотил ещё горячий напиток с парой сухих бисквитов, заботливо оставленных коком. На что-то более существенное времени уже не оставалось. Освежившись в душе, переоделся и спрятал под бейсболку влажные, растрёпанные волосы. Достал из сейфа кожаные кисеты и, ощутив их приятную тяжесть, быстро спрятал во внутренние карманы куртки.

Сайрус испытывал особую привязанность к Сингапуру. Ему нравились модернистские небоскрёбы, облицованные стеклом и металлом, изящные храмы, утопающие в зелени экзотических садов, гигантские торговые центры, тенистые парки. Здесь он чувствовал полноту жизни, жадно впитывая мощную, бьющую через край энергию города.

Выйдя на улицу, наполненную гулом машин, криками торговцев и обрывками чужих разговоров, Сайрус поднял руку и остановил такси.

– Чайна-таун12. Центральный склад «Южно-Азиатской компании».

Он ехал на встречу со своим патроном, мистером Гринбо́у, чьи интересы представлял в самых разных уголках Юго-Восточной Азии.

– Со стороны моря или парка, сэр? ― уточнил таксист, включив счётчик.

– Парка.

Водитель кивнул, и машина плавно тронулась, унося капитана в торговый центр города.

Сайрус переступил порог огромного железобетонного ангара, и его тут же накрыла волна густого, почти осязаемого аромата специй. Острые запахи корицы, гвоздики, кардамона и чего-то ещё, более экзотического и терпкого, настолько пропитали всё вокруг, что казалось, скоро даже дерево ящиков можно будет продавать как приправу.

У входа его встретил Жак, личный телохранитель мистера Гринбоу: высокий, широкоплечий негр с грубым шрамом, пересекающим нос, и татуировкой на руке, которая безошибочно выдавала в нём ветерана морской пехоты.

Вежливый кивок, и его глаза – тёмные и цепкие – впились в лицо капитана. Сайрус, давно привыкший к подобным проверкам, терпеливо ждал. Наконец Жак, удовлетворённый увиденным, с лёгким техасским акцентом проговорил:

– Босс ждёт вас, сэр, ― и махнул огромной рукой вглубь склада.

Поблагодарив, Сайрус двинулся в указанном направлении, пробираясь сквозь горы мешков, тюков и бесконечных ящиков, сложенных штабелями до самого потолка.

Он не раз бывал здесь раньше. Гринбоу не испытывал особой привязанности к своему роскошному кабинету, расположенному на верхнем этаже одного из небоскрёбов Чайна-тауна. Он предпочитал проводить деловые встречи в более неформальной обстановке.

Несколько лет назад, оставив позади безупречную карьеру в Военно-морских силах США, контр-адмирал Джон Гринбоу перебрался в Сингапур, чтобы начать новую жизнь. Он приобрёл долю в крупной логистической компании, чьи складские комплексы раскинулись по всей Азии, принося миллионные прибыли. Солёный ветер и рёв авианосцев уступили место пряным запахам Чайна-тауна и многоголосому шуму мегаполиса.

В стенах «Южно-Азиатской компании» кипела обыденная жизнь: звонили телефоны, оформлялись заявки и страховки, бесконечные совещания сменялись командировками. Никто из рядовых сотрудников и представить не мог, что за фасадом будничной суеты скрывалась совершенно иная реальность, тщательно оберегаемая от посторонних взглядов.

Центральный офис логистической империи служил штаб-квартирой для разветвлённой агентурной сети, чьи нити протянулись по всей Юго-Восточной Азии, охватывая самые удалённые уголки региона. Во главе этой сложной системы стоял адмирал.

Через его руки проходила вся информация, от момента её поступления до финальной проверки и анализа. Он находил нужных людей, искусно расставляя их на ключевые позиции, словно опытный шахматист. Формировал команды, где каждый член был на своём месте, а их характеры гармонично дополняли друг друга. Разрабатывал операции, сопряжённые с колоссальным риском, где малейшая ошибка могла обернуться настоящей катастрофой.

Гринбоу обладал неограниченными полномочиями и нёс бремя гигантской ответственности. Долгий, порой печальный опыт оставил на нём заметный отпечаток. Ему едва исполнилось сорок семь, но молодым, дерзким разведчикам, полным неуёмной жажды приключений, он казался старым, мудрым патриархом.

В своём идеально скроенном тёмно-сером костюме он ждал капитана, удобно устроившись на мешке кофе. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а глаза за стёклами очков внимательно изучали документы. На столике перед ним дымилась чашка со свежеприготовленным напитком. Аромат дорогого коньяка перебивал даже запахи специй, и, судя по его силе, в чашке был не кофе, приправленный коньяком, а скорее коньяк, приправленный несколькими каплями концентрированной, качественно обжаренной и правильно сваренной арабики. Сайрус мысленно улыбнулся: «Верен себе».

– Ну, наконец-то. Я уже думал, ты заблудился в наших лабиринтах, ― Гринбоу отложил бумаги.

– Добрый день.

– Кофе не предлагаю? ― спросил адмирал, приглашая жестом присесть рядом.

Сайрус осторожно опустился на тюк с шерстью.

– Я с утра не пью, сэр.

Он вытащил из карманов два старинных, потёртых кисета с выцветшими шнурками и положил их перед адмиралом.

Тот развязал один и высыпал на ладонь несколько необработанных алмазов.

– Как всё прошло?

– В пределах нормы, сэр.

– Молодцы, ― Гринбоу задумчиво отхлебнул из чашки. ― А в пределах нормы?

– Сломалась грузовая стрела и лебёдка.

Неделю назад, в районе Западного Тимора, к «Глории» притёрся старый невзрачный сухогруз. Ржавые пятна почти полностью скрыли его имя – «Магуро». Море, обычно спокойное в это время года, внезапно проявило свой необузданный характер. С наступлением темноты моросящий дождь перерос в яростный ливень, а порывы ветра превратили перегрузку патронов в настоящее испытание. Промокшие до нитки матросы, надрываясь, таскали скользкие, неподъёмные ящики. В суматохе они повредили такелаж13 «Глории», и несколько ящиков, едва не сорвавшись за борт, рухнули на палубу.

Капитан Квон, низкорослый, провонявший рыбой вьетнамец, расплатился с Сайрусом увесистыми мешочками с драгоценными камнями. Криво улыбнувшись чёрными прокуренными зубами, он, не обращая внимания на сильную качку, ловко перепрыгнул на свой корабль.

Дождь лил сплошной стеной, но Сайрус оставался на палубе, провожая взглядом сухогруз. На его обшарпанной, выбеленной солью рубке выделялся ультрасовременный японский локатор, создавая поразительный контраст. Из недр «Магуро» вырвался резкий свист турбин мощного двигателя, и он почти мгновенно растворился в дождевом мареве, будто его и не было. «Квон, похоже, ни в чём себе не отказывает!» ― подумал Сайрус, испытывая смесь восхищения и лёгкой зависти.

Гринбоу ненадолго задумался. Разглядывая большой, размером с лесной орех, прозрачный алмаз, сказал:

– Идите в устье Кампар. Заодно и водой там забункеруетесь. Нынче цена на воду в Сингапуре опять взлетела. Там на порядок дешевле будет.

Капитан поднялся.

– Что потом?

– Иди ремонтируйся. Будешь нужен, получишь радио с указаниями.

Когда Сайрус вернулся на судно, выгрузка уже подошла к концу. На причале ровными штабелями высились пакетированные пиломатериалы красного дерева, доставленные с Понтиака. Матросы под бдительным присмотром грузового помощника драили трюмы, избавляясь от остатков груза и пыли. Шон, уединившись в радиорубке, ностальгировал, заглушая корабельную рутину звуками боевой ирландской волынки. А с камбуза уже разносился дразнящий запах жареного мяса: кок успел закупиться в соседних продуктовых лавках.