Прощай, COVID?

(4) Демоны обладают весьма специфической силой, в отличие от богов, которые обладают тотализирующими способностями всеведения и всемогущества. Так, некоторые демоны чудесным образом могут левитировать или читать мысли; одни обитают на природе, в лесах или пустынях, в то время как другие могут управлять стихиями; одни могут подавать голоса для чревовещателей, а другие могут соблазнять незнакомых людей. Соответственно, наш вирус тоже обладает весьма специфическими свойствами: он воздействует не на каждый орган, а на эксклюзивные участки тела; он вызывает определенные специфические реакции; он распространяется по определенным специфическим каналам. Таким образом, это в теории позволяет представить вирус как частичную силу – в том же смысле, в котором средневековые мастера боевых искусств никогда не считали себя абсолютными мастерами движения или боя, а считали себя лишь специалистами одной школы или вида животного.

(5) Демоны скрытны и аморфны: они обладают элитными свойствами маскировки и превращения. Поэтому у богов обычно есть статуи и храмы, но демонические культы обычно воплощаются в виде идолов – потому что идол миниатюрен, легок, портативен и его легко спрятать, не говоря уже о том, что он играет на нашем первобытном страхе перед мелочами (пауки, змеи). И очевидно, что в случае микроскопического вируса существует такая же угроза: он незаметен (он атакует асимметрично и почти невидимыми волнами), а также изменяет форму (он постоянно преображается). Таковы же и критерии демонического.

(6) Демоны заставляют нас жить рядом с ними. Сейчас люди пытаются сделать все возможное, чтобы представить эпидемию в виде сценария «все или ничего». Либо у вас есть вирус, либо его нет; либо все вернется к полной норме, либо мы навсегда останемся в этом психотическом подвешенном состоянии – или даже приблизимся к вымиранию человечества, и настанет день Страшного суда. Но все это – прикрытие более серьезной и опасной возможности, которая заключается в том, что эпидемия может приобрести сезонный характер, что означает, что нам придется привыкнуть к циклам воскрешения вируса либо к тому, что вирус просто будет оказывать пожизненное воздействие на нашу физиологию. Это означает, что мы можем закончить жизнь с вирусом так же, как тот, кто страдает от увечий, кто всегда ходит хромой или чувствует тупую боль во время дождя. Я помню, как несколько десятилетий назад читал смутную антропологическую работу о марокканском мужчине (каком-то сельском жителе), который искренне верил в то, что он женился на джинне. Он утверждал, что однажды женщина-джинн ворвалась в его лачугу и заставила его вступить с ней в брачные узы навечно, и он занимался своими повседневными делами, разговаривал с этим бесформенным существом и накрывал ей обеденный стол прямо перед антропологом и описывал свою жизнь с ней как нечто обыденное. Так что мы также должны иметь в виду нерадостную альтернативу – всегда жить с угрозой новой пандемии, что означает делиться жизненным пространством с демоном.

(7) Демоны иногда спасают мир: языческие цивилизации были намного сложнее в аранжировке добра и зла, чем поздние монотеистические нарративы. Как вы знаете, в древних мифах демонические боги в некоторых случаях встают на защиту вселенной. Например, в египетском пантеоне есть бог Сет, чье имя этимологически позже становится сатаной в иудео-христиано-исламской традиции. Сет – это бог-трикстер, который правит хаосом, чужеземцами и пустыней и чья голова выглядит как у не существующего в природе существа (похожа на гибрид шакала и муравьеда). Как бы то ни было, Сет – порой жестокое, жадное или мстительное божество, которое пытается свергнуть более архетипичных вождей богов. Но порой, когда более героические боги закованы в цепи или ранены, Сет в одиночку приходит, чтобы спасти мир от последнего конца. И он делает это не из мессианских иллюзий или альтруистических соображений, а просто ради кайфа. Ровно то, что мы также видим в постмодернистском или футуристическом кино и литературе – даже в таких фильмах, как «Бегущий по лезвию» или «Матрица», – где главный герой – какой-то одиночка-мизантроп или изгой, призванный сражаться за все человечество. Но они так же легко могут выбросить нас в море. Последний роман Хосе Сарамаго под названием «Каин» как раз и посвящен этому меркурианскому, непостоянному типу героя. По сюжету этого романа Каин бродит по земле, часто вмешиваясь во всякие дела ради сохранения сакрального мира, но столь же часто драматически его подрывая. Наш вирус также является аморальным явлением, что означает, что он может угрожать нам или может предложить нам искупление, или одновременно и то и другое. И этот факт, кстати, также демонстрирует огромное стратегическое преимущество зла над добром: а именно что добро никогда не может совершить зло, если хочет сохранить свою абсолютную чистоту, но зло знает о добре и даже может совершить добро, особенно когда это соответствует его целям.

(8) Демоны зачастую указывают ложный путь. Если вернуться к ближневосточным джиннам, то можно найти множество случаев, когда джинны помогают подготовить побег или излечивают, когда они помогают избежать возможной опасности, но только для того, чтобы в конце концов снова вернуть героев обратно в водоворот неприятностей. Таковы демоны, которые наслаждаются, предлагая ложный выбор или ложную надежду: они заключают сделку об освобождении только ради того, чтобы при случае убить своих человеческих соратников, они обещают помочь найти выход только для того, чтобы снова запереть их между четырех стен. Они, таким образом, дразнят и как кошки играют со своей добычей. В этом смысле это также и архитектура лабиринта, где чем дальше вы заходите, тем более потерянным и обреченным вы становитесь, не зная, где выход. Возвращаясь к полному циклу эпидемии, мы можем задаться вопросом, насколько позволяет нам наш вирус бесконечно обсуждать вакцины и карантин, зная при этом, что на самом деле мы попали в безвыходную ситуацию. Если это так, то наш вирус – это демон по определению.

(9) Демоны часто прикрывают свое появление за несчастным случаем. В Иране бабушки, как правило, проклинают джиннов, если они теряют предмет одежды или не могут найти вещь. Это значит, что они подозревают за, казалось бы, случайным происшествием проделки джиннов. Именно так великий Анри Мишо описывает волшебников Страны Магии. Он говорит, что каждый раз, когда вы становитесь свидетелем, казалось бы, спонтанного события, забыли ход мысли во время разговора или спотыкаетесь на лестнице, вы абсолютно уверены, что это результат заклинания мага, который намеренно вводит вас в заблуждение. Так что если мы честно хотим провести правильную параллель между вирусом и демонологией, то можно утверждать, что вирус также маскирует себя за завесой непредвиденных обстоятельств, или случайности, или слепого случая, тогда как на самом деле все время они направляются злонамеренной волей.

(10) Демоны заставляют вас говорить с самим собой, появляясь в виде голосов в вашей голове (вспомните об одержимости и экзорцизме), и здесь наблюдается буквальная связь вируса и демонов, так как большинство людей, зараженных вирусом, попадают в лихорадочные состояния, когда они в бреду разговаривают сами с собой. Кстати, шизофрения часто диагностируется, когда люди слышат голоса, – шизофреники подвержены слуховым галлюцинациям, которые со временем становятся всё более громкими, агрессивными, болезненными и убедительными, – у шизофреников наблюдается дефект цепи распознавания, в результате чего их сознание якобы не в состоянии распознать свой внутренний голос. У большинства людей есть так называемая субвокальная речь, когда вы говорите про себя или что-то бормочете, будучи чем-то разочарованы или напоминая себе о делах. Мы непосредственно распознаем это как разговор с самим собой, тогда как сознанию шизофреника это кажется голосом других людей, проникающим в них извне. Меня интересует, в какой мере вирус является чужим голосом – и в какой мере он может быть непризнанным эхом нашего собственного? Мы постоянно говорим о «нем», когда, возможно, нам следует говорить о «нас».

(11) Демоны обладают талантами рассказчиков. Я раньше как-то писал о демонах сна: их весьма ярко различным образом изображают в разных культурах, чтобы объяснить паралич во сне (когда сознание просыпается, а тело спит), и почти всегда люди испытывают один и тот же ужас, представляя себе существо, которое сидит на груди и не дает пошевелиться. Завораживает, насколько изобретательны сказки об этих мнимых демонических существах: скандинавы рассказывают об инкубе или суккубе («проклятая женщина»), который садится во сне на грудь ничего не подозревающим людям, чтобы вызвать у них кошмар; в то время как фольклор болот американского Юга говорит о духе («старой ведьме» или «ночной ведьме»), который сковывает дыхание, обнимая верхнюю часть тела жертвы; тогда как жители тихоокеанских островов упоминают процесс под названием kana tevoro (что означает «быть съеденным демоном»), посредством которого духи умерших родственников кормятся твоей душой, а монгольские темные шаманы придумали понятие khar darakh (что означает «быть придавленным чернотой»), в котором действует нечистая теневая сторона самой вселенной; турецкое понятие karabasan (что означает «темный пресс») – это джинны, от удушения которыми можно спастись, только процитировав Тронный стих из Корана; и существует множество других версий, таких как бангладешская boba (которая означает «безмолвие»), непальский Khyaak (призрак, живущий под лестницей дома), нигерийский ogun oru (что означает «ночная война») или курдский Motakka (который нападает на детей из ревности, семейной вражды или морального наказания). Итак, перед нами ассортимент креативных демонов, связанный с легендами о гоблинах, призраках, презираемых женах и т. п., который простирается почти бесконечно. Еще пара примеров: демон сна в немецких народных сказках называется Alptraum («эльфийский сон»), который как паразит пьет кровь из груди мужчин и женщин и спутывает волосы спящих в эльфийские узлы, он боится только крестного знамения; каталонская Pesanta – это огромная собака с железными лапами, которая завораживает спящих, лежа на их груди; или бразильская pisadeira (что означает «которая шагает»), которая всегда принимает форму старой женщины с белыми взъерошенными волосами, кровавыми глазами, грязными зелеными ногтями и гогочущим смехом, и она сидит на крыше, чтобы прыгнуть на полные желудки тех, кто спит в постелях внизу. Наконец, есть старое персидское название парализующего сон существа – Bakhtak (буквально означает «маленькое состояние»); это небольшое существо с растянутым животом, которое развлекает себя тем, что тебя душит и нейтрализует нервные окончания, чтобы создать онемение. Но трюк с Bakhtak заключается в том, что вы якобы можете обратить его духовное и физическое явление себе на удачу. Так что по одной версии при пробуждении в состоянии паралича необходимо каким-то образом дернуть Бахтака за нос, чтобы продемонстрировать при лунном свете, какой он кривой, а в другом варианте просыпающемуся необходимо сорвать с Бахтака шляпу и увидеть его лысую голову. В любом случае это позволяет поработить демона, чтобы он поделился сокровищами или исполнил желания… однако тогда возникает проблема первого принципа, согласно которому демоны исполняют желания, но именно такова самая главная из ловушек демона.

Биовласть-1. Кризисы иммунитета

Никита Сазонов

Никита Сазонов. Куратор, Posthuman Studies Lab, Российская Федерация, 129223, Москва, пр-т Мира, д. 119, стр. 246; магистрант, Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова, философский факультет, Российская Федерация, 119234, Москва, Ломоносовский проспект, д. 27, корп. 4;

e-mail: [e-mail]

Статья рассматривает текущее состояние пандемии коронавируса в качестве ресурса для изобретения новых направлений биополитического сопротивления. Автор соединяет случай вируса SARS-CoV-2 с событием, которое хронологически и территориально с ним связано, а именно с опытом нелабораторного применения технологии CRISPR/Cas в Китае. Оба эти события объединяет общий страх мутаций. Хотя сегодня мутация находит широкое применение в генетических манипуляциях, а также подробно изучается различными теориями канцерогенеза, вопрос о ее генезисе и последствиях находится на том же проблематическом уровне, что и различные материалистические фигуры вроде клинамена (атомизм), антипроизводства (Делёз и Гваттари) или события (Бадью и Мейясcу). Материалистическая экспозиция проблемы мутации призывает трактовать последнюю не как простую случайность, но как определенного рода спекулятивный принцип. Мутации – специфическая политическая сила, действие которой всегда-уже находится за пределами протоколов (клеточных, медицинских, цифровых и т. д.). Запредельность мутации – удачно схватываемая через контриммунитарную семантику греческого слова onkos как того, что предполагает и расширение, и ранящее заострение, специфический хиазм доброкачественного и злокачественного образования, – развивается не в логике внутреннего/внешнего, но скорее через особый режим масштабирования, а именно масштаб-1. Сила онко-политики сегодня находит буквальное проявление в белковом шипе коронавируса, но также разворачивается на больших масштабах, где различные режимы мутаций вступают в конфронтацию с современным капитализмом и национальным государством. В силу транспарентности для протоколов этих двух иммунных систем, политика мутаций может быть мобилизована в ситуации глобального кризиса иммунитарной парадигмы.

Ключевые слова: биополитика, SARS-CoV-2, иммунитарная парадигма, мутация, онко-политика, протокол

DOI: 10.22394/978-5-93255-592-7_5

Biopower-1. Crises of Immunity

Nikita M. Sazonov

Nikita M. Sazonov. Research curator, Posthuman Studies Lab, 119, Mira ave., build. 246, Moscow, 129223, Russian Federation; MA student, Philosophy Department of Lomonosov Moscow State University, 27/4 Lomonosovsky avenue, Moscow, GSP-1, 119234, Russian Federation;

e-mail: [e-mail]

The article elaborates the coronavirus pandemic condition as a resource for reinventing new directions of biopolitical resistance. Author links the accidence of SARS-CoV-2 with the event that is – geographically and chronologically – adjacent to it, namely, with the scandal against non-laboratory CRISPR/Cas implementation in China. The both events are unified by the common fear of mutations. Although mutation today is both well-used in gene manipulations and investigated variously in the models of cancerogenesis, the situation around it remains like with various materialistic predicaments such as clinamen (atomism), anti-production (Deleuze and Guattari), or event (Badiou and Meillassoux). In regard to materialistic exposition of this problem we should consider mutations as not a simple accidentality but rather as a peculiar principle. They are specific political force which activity is always-already outside of protocols (cellular, medical, digital ones etc.). The outsideness of mutation – grasped in the contrimmunitary dialectic of Greek “onkos” as both an expansion and barbness, both benign and malign progression – perform itself not in the logics of inside/outside, by rather in a special mode of scaling, that is, scale-1. The power of onko-politics reveal itself literally in the coronavirus’ protein spike, but also can be scaled on the higher levels where it faces off against contemporary capitalism and national state. The politics of mutations – due to its transparency both for the protocols of capitalist and state immune systems – can be mobilized in the situation of global crisis of immunitary paradigm.

Keywords: biopolitics, SARS-CoV-2, immunitary paradigm, mutation, onco-politics, protocol

DOI: 10.22394/978-5-93255-592-7_5

Перемотка[19]

Я хотел бы начать с отступления, отмотав события назад от той ситуации, в которой мы вынуждены мыслить сейчас. То, что меня интересует, имело место южнее Уханя, недалеко от побережья Южно-Китайского моря, близ Гонконга. Хотя о произошедшем там стало известно годом ранее начала пандемии коронавируса, ажиотаж вокруг самого инцидента развивался практически синхронно с началом распространения вируса[20]. Именно тогда стали известны подробности первого эксперимента по «внелабораторному» применению технологии CRISPR/Cas. Начав исследоваться по меньшей мере с 1987 года[21], несколько лет спустя она стала базисом для одной из главных систем высокоточного редактирования генома[22]. Хотя сегодня в силу своей точности CRISPR находит широкое применение в генной инженерии растений[23], она также позволяла лучше других систем управляться с более сложными геномами, такими как геномы млекопитающих. Само применение технологии к этим геномам не заходило дальше лабораторных опытов с человеческими эмбрионами. Поэтому полноценное ее внедрение в Южном научно-техническом университете с целью получения отредактированной человеческой особи фактически спровоцировало скандал и в научном сообществе, и в обществе в целом. В сердцевине этого скандала лежал этический разлом – недостоверность и неоднозначность результатов сочетались с отказом от ответственности и существенным перескоком через ряд протоколов тестирования генетических технологий[24].

Сейчас публичное обсуждение этого инцидента ушло на второй план из-за того, что все мы охвачены глобальным распространением – настолько же цифровым, насколько биологическим – вируса SARS-CoV-2. Чем больший масштаб принимает его биологическая экспансия, тем более плотный рисунок принимает конспирологическая сеть вокруг происхождения вируса. Безусловно, как и в случае с CRISPR, немалую роль в этом играет политика информационной закрытости государства, в котором произошли оба этих события: разглашение подробностей эксперимента заняло примерно год, а публичная огласка и введение карантинных мер произошли с задержкой в несколько месяцев. В случае коронавируса именно осложнение скандала вокруг китайских генетических лабораторий фактом непубличности китайских властей, вероятно, является основной причиной теории о лабораторном происхождении вируса. Согласно этой теории, существует определенная корреляция между программой по испытанию и генетической модификации различных вирусов в китайских лабораториях и появлением коронавирусов, обладающих высокой летальностью и виральностью, среди которых и SARS-CoV-2[25].

На мой взгляд, оба этих события – этический разлом, произведенный экспериментом Хэ Цзянькуя, а также все более усложняющаяся конспирология вокруг происхождения коронавируса – объединены общим страхом. Этот страх олицетворяет своеобразное биополитическое слепое пятно нашего современного сообщества. Он кроется в той специфической силе, которая является двигателем мутагенеза и главных его клинических проявлений в современных человеческих популяциях – тут и там появляющихся раковых клетках нашего организма, а также все усложняющихся мутациях неклеточных форм жизни, катализатором которых – как это ни парадоксально – все сильнее выступает наш иммунитет[26]. Это страх того, что способно без какой-то особой причины превратить здоровую клетку в раковую, тем самым сделав ее неконтролируемой машиной бессмертия, все более разрастающейся. Что способно добавить вирусу характеристики, которые придадут масштабу его распространения планетарный охват, или сделают его смертоносным, или и то и другое сразу? Катализирует всеобщую обеспокоенность как то, что по причине специфического масштаба работы этой биополитической силы мы (пока) не способны ее контролировать, так и то, что в своих экспериментах мы все ближе подступаем к ней, пытаемся ее приручить. Пытаясь дешифровать, с одной стороны, причины мутации, что особенно актуально в исследовании канцерогенеза[27], и, с другой стороны, исследуя способы ее контроля в ходе экспериментов по точечному редактированию генома, мы так или иначе купируем «довольно старую проблему, у которой было прежде много других имен – клинамен, начало, событие, антипроизводство…»[28].

Далее я попытаюсь отмасштабировать эту специфическую политику – силу, растянутую между доброкачественным и злокачественным, между контролируемой и побочной мутацией, – на различные участки биополитики, тем самым придав ей специфическую актуальность, которая выходит далеко за пределы одной лишь текущей пандемии. Случай CRISPR представляет здесь особую сцену, в каком-то смысле миниатюру биополитического распределения сил в условиях пандемии коронавируса. Эту сцену необходимо соответствующе оценить.

10-9. Включая исключение

Технология CRISPR-Cas эксплуатирует общий иммунный механизм «исключающего включения»[29], масштаб которого в силу специфических особенностей и размера его носителей – бактерий и архей – сосредоточен на уровне генетических последовательностей. Для простейших микроорганизмов вирусы, в частности бактериофаги, представляют особую опасность, поскольку постоянно пытаются инвазивно встроить собственные генетические элементы. Поэтому действие иммунных протоколов[30] большого числа бактерий и архей сосредоточено на своевременном распознании чужеродной ДНК. Для этого у них имеется специальный механизм, реализуемый там же, на уровне генетических последовательностей, через дублирование кода – особые группы палиндромных повторов, равноудаленных друг от друга (они и дают аббревиатуру CRISPR). Система на базе этих повторов за счет особой тактики разрезающего включения – «таргетирования нуклеиновых кислот» инвазивных биологических агентов с последующей интеграцией в генетический материал хозяина – позволяет в будущем распознать вирус и уничтожить его, тем самым предотвратив повторную инвазию[31].

В ситуации биотехнологического применения CRISPR-Cas речь идет о том, чтобы использовать генетическое разрезание для того, чтобы вырезать конкретный участок генома редактируемого организма. Система производит двухцепочечный разрыв выбранного участка, тем самым запуская экстренную процедуру восстановления (репарации) повреждения. В момент репарации существует возможность контролируемого встраивания нужной последовательности с целью ее интеграции в геном. Можно сказать, что CRISPR-Cas как биотехнология переворачивает иммунный механизм, превращая – совершенно буквально – исключающее включение во включающее исключение или, проще говоря, производя контролируемую, программируемую мутацию генома[32].

В своем естественном режиме иммунная модель CRISPR уже противостоит мутациям. Дело в том, что этому иммунному механизму – фактически простейшему генетическому протоколу – противостоит «антииммунная» сила, сосредоточенная в инвазивных вирусах. В исследованиях отмечается, что система CRISPR бактерий способна запускать мутагенные процессы в вирусах, которые внедряют точечные мутации в те фрагменты ДНК, которые впоследствии используются в механизме разрезания и интеграции в геном. Этот точечный надрыв работы протокола CRISPR позволяет вирусам в дальнейшем обойти иммунитет[33].

В основе своей страх, связанный с реализацией CRISPR и бросающий тень на китайский опыт редактирования, вызван неточностью разрезания, остающейся довольно существенной. Причем проблема здесь не столько в провале процедуры программирования мутации, сколько в опасности запуска побочных мутаций, по цепочке возникающих вдобавок к требуемой[34]. Можно сказать, что CRISPR пытается совершить нечто радикальное – иммунизировать мутацию, сделать протоколируемым то, что в принципе настроено против протоколов, то есть то, чье действие реализуется только через их избегание или их эксплуатацию. Вирусы внедряют мутации для того, чтобы совершить сбой иммунных протоколов и не допустить собственного уничтожения, а канцерогенные клетки в финальной стадии иммуноредактирования запускают механизм избегания иммунитета, в результате которого иммунная система и ее протоколы начинают действовать против организма[35]. Как и в обычной ситуации разрезания (например, бумаги ножницами), при применении генетического разрезания остается некий некалькулируемый, биотехнологически неисчислимый остаток – нечто существующее радикально вне прицела (off-target) протоколов CRISPR. В условиях политики живого, на мой взгляд, он не является простой погрешностью, всего лишь случаем, но представляет из себя самостоятельную политическую игру, специфическую игру случая.

10-6. Жизнь метафоры

Иммунитет работает фармаконически: через калькуляцию определенного рода меры. Действие его протоколов сосредоточено на подборе необходимого элемента иного – чужеродного фрагмента ДНК, чужеродной клетки и т. д., – который необходимо включить, чтобы сохранить целостность организма. То, что готово уничтожить организм, при надлежащем исчислении меры вторжения инаковости способно сделать его сильнее, не допустив впоследствии повторения той же самой угрозы. В ситуации с биотехнологическим применением CRISPR происходит переворачивание этой логики – мера используется для того, чтобы исчислить мутацию, специфический onkos[36] – опухоль, из доброкачественной становящуюся злокачественной, мутацию, из продуктивной превращающуюся в разрушительную. CRISPR подбирает ту самую меру, которая позволит контролировать переключение этого onkos’а. Она старается приручить onkos, чтобы его онкологическая политика работала исключительно в интересах организма. CRISPR построен на представлении о том, что можно исчислить благополучное протекание мутации, что ее можно вписать в общую иммунную диалектику организма – стать сильнее при помощи мутации (избавиться от генетической болезни, обеспечить генетический иммунитет).