Читать книгу Дорога рун (Елена Владимировна Богданова) онлайн бесплатно на Bookz
Дорога рун
Дорога рун
Оценить:

3

Полная версия:

Дорога рун

Дорога рун

От автора.

Точка отсчета.

Жизнь - это дорога, на которой каждый шаг - это наш выбор, решение, поступок; выбирая, куда и как шагать, человек сам определяет свою судьбу. Эта простая идея была положена в основу лежащей перед Вами книги и, надеюсь, получила в ней достойное отражение.

Мысль написать приключенческий роман в скандинавском антураже, где действие происходит в раннем Средневековье (эпоха викингов), родилась давно. Своеобразным спусковым крючком стало знакомство с древнеанглийской рунической поэмой, где смысл каждого рунического знака был рассказан коротким стихом - именно эти строфы читатель увидит в начале каждой главы. Первая глава была создана лет пятнадцать назад и потом долго лежала, ожидая своего часа и продолжения.

Повествование ведется от лица главного героя - Олафа, который на протяжении романа проходит сложный путь - от своеглавого непослушного мальчишки до взрослого мужчины, закаленного судьбой и раз за разом делающего нелегкий выбор. Мотив дороги как физического пути тесно переплетается с траекторией судьбы, предопределенной рунами.

“Дорога Рун” построена на толковании символов Старшего Футарка - старинного рунического письма, использовавшегося примерно с I по XIII века как на территории Скандинавии, так и за ее пределами. Роман состоит из 24 глав, каждая из которых посвящена одной из рун, а содержание главы по возможности отражает сакральную суть соответствующего символа. В начале каждой главы приводится краткое описание значения руны.

Данная книга - произведение художественное, тем не менее в ней могут прослеживаться параллели с некоторыми событиями, имевшими место в действительности, аллюзии на реально существовавших исторических личностей и географические объекты. Чтобы не вызывать смущение вольными трактовками таковых или несоответствиями, было принято решение по возможности избегать указания точных географических локаций, а также конкретных дат или периодов. В качестве компромисса я решила употребить весьма общее название “Северные земли”, которые безусловно апеллируют к некоторым скандинавским регионам, но без дополнительных деталей, оставляя таковые на волю воображения читателя.

P.S. стихи в начале каждой главы, рассказывающие о символике рун, взяты из перевода староанглийской рунической поэмы, принадлежащего перу Agnar и опубликованного 07.03.2001 на ныне, увы, более не существующем сайте gardarika.newmail.ru


Глава 1.

В чести у всякого богатство,

Но должно каждому свободно

Отдать его, коль он желает

От Лорда добрый жребий взять.


Руна Феху (Fehu) — Имущество / Мир общины

Название этой руны принято переводить как «скот», либо как «деньги», «богатство» или «материальный достаток». В древнем мире скот как движимое имущество действительно считался мерилом достатка и служил средством расчёта. Однако древние рунические поэмы предостерегают нас - богатство может стать источником раздора и беды.

Когда не знаешь, с чего лучше начать, начинай с истоков, с самого простого и основного.

Итак, я происходил из богатой семьи.

Наш род принадлежал к числу древнейших в Северных землях и был одним из самых уважаемых. Мои предки, в числе которых был и знаменитый Харальд Бородатый, всегда служили верной опорой конунгам[1]. Много раз они отличались доблестью на поле брани. Падали, но не сдавались. Истекали кровью, но не предавали. Не единожды и не дважды трепали жестокие распри просторы Скандинавии, не единожды и не дважды разгорались братоубийственные войны за власть и земли. Но едва ли кто-нибудь мог сказать, что в эти смутные зимы потомки Харальда хоть раз замарали честь своего рода.

Верная служба никогда не останется незамеченной, истинная доблесть не пропадет втуне. Потому и правители были благосклонны к нам. Одаривали щедро серебром и землями. Нередко брали жен из нашего рода — а ведь статных, златовласых дев на северных просторах хоть отбавляй.

Сами боги были милостивы к потомкам Харальда Бородатого, и пряхи-норны[2] сулили им процветание до скончания веков.

Но на свет появился я, Олаф. И всё пошло наперекосяк.

Когда я родился, стояла темная ночь, был самый канун Йоля[3]. До тех пор моя мать Фрейборга успела произвести на свет уже четырех детей, но все это были дочери. “Все не то, не то”, — в досаде повторял мой отец Сверрир, который страстно мечтал о сыне — будущем воине и продолжателе рода. И вот он я — наследник. Радость родичей была беспредельной. Сам факт того, что новый годовой круг открывался рождением долгожданного мальчика, считался добрым предзнаменованием. Такое дитя просто не могло не стать объектом всеобщей любви. Вот только все эти мгновенно полюбившие меня люди и предположить не могли, какой сюрприз преподнесли им вздумавшие пошутить асы[4].

Маленький Олаф оказался на редкость непослушным. Мои родители наверняка предпочитали видеть своего сына таким активным, нежели тихим и болезненным, как мой единственный друг Магнус. Отец только благодушно усмехался, видя очередной разбитый глиняный кувшин или рассыпанное в амбаре зерно: “Бойкий сорванец растет, настоящий волчонок!” Не особенно его беспокоили и поваленные изгороди, и даже украденные ради забавы у соседских бондов[5] поросята — отец лишь молча отсыпал оскорбленным соседям серебра из своих сундуков. Конечно, меня наказывали за проделки, которые становились день ото дня все изощренней, однако держали не в такой строгости, как следовало бы. Воистину, любовь ослепляет.

Тем более что учился я неплохо: речи мудрецов ловил на лету, а в воинских состязаниях со сверстниками часто выходил победителем. Вот только быстро наскучивало мне врезать нож в дерево, постигая искусство рун, или запоминать длинные поэмы о подвигах славных предков. Хотя отец и мечтал видеть во мне великого воителя и мужественного лидера клана, искусное слово и знание законов он тоже излишним не считал — ведь мудрость украшает воина не хуже доброго меча

Когда мне исполнилось четырнадцать лет — возраст почти взрослый, — отец препоручил меня заботам монаха Альфреда, происходившего из племени саксов с далеких западных островов.

Неслыханное дело, скажете вы: чтобы доблестный скандинавский юноша, в котором живет дух Одина, вдруг стал набираться премудрости у какого-то жалкого христианина! У чужака, сбежавшего с западных земель Альбиона[6] во время очередной распри между тамошними вождями, чья власть и близко не стояла с могуществом наших конунгов. У вечно дрожащего старика, который временами заикался и — только вообразите себе! — поклонялся не могучим Одину и Тору, а далекому Распятому Богу… Странный выбор для сурового Сверрира; далеко не сразу отец поведал, что подтолкнуло его к этому.

Как бы то ни было, Альфред был человеком начитанным и мудрым, и его миссия — взрастить во мне не просто воина, но и будущего предводителя — обещала увенчаться успехом. Если бы не моя собственная дикая выходка.

Ибо если для Сверрира такой выбор наставника был делом решенным, то для его отпрыска – вовсе нет. Поначалу я присматривался к старику, но, как и предполагал, Альфред принадлежал тому сорту людей, которые предпочитают молитву доброй стычке, которые более склонны увещевать, нежели наказывать. Посему робкий священник навряд ли мог помешать забавам непослушного юноши. И, к несчастью, одна из таких забав окончилась плачевно.

Признаюсь, мой еще толком не окрепший разум тогда больше притягивали повести о битвах, нежели религиозные басни. Поэтому скучные наставления старика священника о благочестии меня порядком утомляли. Когда он заставлял меня подолгу просиживать над изучением старинного трактата о чьих-нибудь подвигах, мне хотелось сбежать подальше.

Однажды я действительно сбежал, точнее, попросту не явился на урок, а отправился с Магнусом ловить оленя. Это не могло не огорчить старика Альфреда, и он не придумал ничего лучше, как пожаловаться отцу.

Разумеется, Сверрир пришел в негодование. Он так долго искал достопочтенного мужа, который бы мог научить его единственного сына уму-разуму, вложить в его непокорную голову мудрость настоящего конунга. А Олаф не оценил его стараний, глупый мальчишка.

Что было хуже всего, все это и многое другое отец высказал мне при честном народе, что меня весьма задело. Смеялись мои сестры, селяне-бонды, мои сверстники и несколько воинов, находившихся поблизости. Но – самое страшное - смеялась Хильда, рыжеволосая красавица, ради которой все мужчины нашего края были готовы собственными руками убить дракона! Этого я не мог вынести.

Справедливо или нет, но гнев задетого самолюбия пал не на кого иного, как на несчастного священника. Я решил его немного проучить за неуемность; старик часто толковал о дьяволе, вот пусть этот самый дьявол и навестит его лично.


Глава 2.

Тур, что средь вереска скиталец

Неустрашимо величавый

Бредет один от битвы к битве,

Свирепостью рогов пугая


Руна Уруз (Uruz) - Дикий бык / Необузданная сила

Данная руна в скандинавской традиции символизирует первобытную, мощную силу, энергию созидания и дикую природу, ее часто ассоциируют с диким быком (туром). Эта сила не имеет ограничений и преград, она абсолютна и несет в себе огромный заряд энергии. Как этой силой распорядиться, решает только ее носитель.

Я быстро шел, почти бежал, на другой конец нашей деревни, в сторону реки. Смех Хильды все еще стоял у меня в ушах, щеки горели. Обида жгла меня изнутри, подступая к горлу горьким, удушливым комком.

Мне нужен был мой друг Магнус. Только он мог разделить со мной этот позор, только перед ним я мог не прятать пылающего от стыда лица. Я нашел его на заднем дворе отцовского амбара — он уныло чинил старую плетеную корзину для рыбы.

Мы были ровесниками, но на этом наше сходство заканчивалось. Боги щедро одарили меня ростом, широкими плечами и кровью, которая вечно бурлила, требуя движения. Магнус же рос бледным, тонкокостным, с задумчивым взглядом исподлобья и вечным кашлем, который терзал его каждую зиму. Рядом с его хрупкой фигурой я казался неуклюжим, слишком большим и шумным.

— Мы проучим этого сакса, — выдохнул я, присаживаясь рядом на бревна. Мои губы подергивались, а голос дрожал, едва не срываясь на плач. — Я вырежу личину лесного тролля, страшного как черт из рассказов старика. Такую, чтобы у него подкосились его немощные ноги. Ты должен пойти со мной в лес, Магнус, и помочь мне.

Магнус выронил костяное шило. Его серые глаза испуганно округлились.

— Олаф, ты с ума сошел? — зашептал он, оглядываясь на двери дома. — Твой отец и так в ярости. Альфред — старик! Он едва ходит, у него сердце бьется, как испуганная птица в силках. К тому же... зачем эти игры со злыми духами? Асы не любят, когда люди примеряют на себя чужую тьму. Это грех и святотатство!

— Грех?! — во мне вспыхнула дикая, отчаянная досада. Обида, которую я копил весь день, вырвалась наружу. Я резко вскочил, нависая над другом, и схватил его за плечи. Я не хотел сделать ему больно, но мои пальцы сжались слишком крепко от переполнявшего меня бессилия.

— А надо мной сегодня смеялась Хильда! — почти крикнул я, и в моих глазах против воли вскипели злые, горючие слезы, которые я поспешно сморгнул. — При всех! Отец отчитывал меня, как последнего раба, а Эрик и парни тыкали пальцами. И Хильда... она смеялась громче всех, Магнус! Из-за этого трусливого монаха меня выставили дураком перед всей деревней! А ты... ты, мой единственный друг, теперь говоришь, что я не прав? Ты тоже на его стороне?

Я отпустил его плечи и отвернулся, тяжело дыша и пряча лицо. Плечи мои мелко дрожали от уязвленного мальчишеского самолюбия. Мне казалось, что если сейчас и Магнус отвернется от меня, то мой мир окончательно рухнет.

Магнус долго молчал. Он посмотрел на поломанную корзину, затем на мою сгорбленную спину. На его бледном лице отразилась глубокая жалость. Он вздохнул, поднялся и мягко тронул меня за локоть.

— Ладно тебе, Олаф. Хватит. Никакой я не чужак тебе.

Я обернулся. Друг смотрел на меня серьезно и грустно.

— Я пойду с тобой, — тихо сказал он. — Не потому, что мне нравится эта глупая затея с чертом. А потому, что ты пропадешь один со своей горячей головой. Бери нож, пойдем в тисовую чащу.

Гнев — плохой советчик, но великий мастер.

Вместе с Магнусом мы ушли в глухую чащобу за холмами, туда, где высились старые, искривленные ветрами тисы. Отыскав поваленный ствол с толстой, сочной корой, я принялся за работу. Металл с хрустом вгрызался в дерево. Я не жалел пальцев, сдирая кожу в кровь, — дикая, первобытная сила вела мою руку. Мы соединили в этой личине всё, что могло породить воспаленное воображение: от сакса я наслушался историй о рогатом хозяине преисподней, а из рассказов старых скальдов[7] взял черты лесных турсов — чудовищ, что пожирают солнце.

К исходу дня из куска коры и овечьей шерсти на нас смотрело нечто ужасающее. Изломанные брови, клыкастый оскал и настоящие козлиные рога, которые Магнус стащил из отцовского хлева. Творение вышло настолько жутким, что даже мой друг невольно отшатнулся, когда я примерил его в полумраке сарая. Личина дышала потусторонней опасностью и злобой.

Мы возвращались, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровый цвет. Маска была надежно спрятана у меня под плащом; тяжелая и влажная, она больно билась о ребра при каждом шаге. Но я не замечал этой тяжести. Гордость за наше творение и предвкушение скорой мести кружили мне голову.

На развилке у лесного ручья тропинка сужалась. Именно там мы и столкнулись с ней. Хильда шла со стороны луга, бережно прижимая к груди охапку сушеной травы и поздних горных цветов. Ее огненные, рыжеватые волосы растрепались от ветра, а на щеках горел румянец. На ней было простое синее платье, но для меня в тот миг не существовало девы прекраснее. При виде нас она резко остановилась. Ее зеленые глаза лукаво сузились, а на губах мгновенно заиграла та самая знакомая, сводящая меня с ума улыбка.

— Глядите-ка, Магнус ведет нашего великого воина на поводке, — звонко рассмеялась она, преграждая нам дорогу. — Что вы делали в глуши, Олаф? Неужто ты прятался от гнева грозного Сверрира? Или монах Альфред задал тебе столько затрещин, что ты сбежал зализывать раны?

Магнус испуганно втянул голову в плечи и попытался спрятаться за мою спину. Я же замер, чувствуя, как краска стыда снова заливает шею. Моя ладонь под плащом судорожно сжала рогатую личину. Мне хотелось закричать, доказать ей, что я не трус и не маменькин сынок, но пришлось сдержаться.

— Я ни от кого не прячусь, Хильда, — стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже и взрослее, ответил я. — Мужчины нашего рода не бегают от трудностей. Мы... мы выслеживали зверя.

— Зверя? — Хильда сделала шаг вперед. Она была так близко, что я почувствовал сладкий аромат меда и лаванды, исходящий от ее ноши. Она опустила взгляд на мои руки. — Что-то не видно ни лука, ни дичи. Зато твои пальцы все исцарапаны и в темной смоле. Какой же зверь оставляет такие следы, а, охотник?

Я поспешно спрятал руки за спину. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Я безумно боялся, что из-под плаща высунется козлиный рог или кусок шерсти, и Хильда поймет, какой глупостью мы занимаемся.

— Обычный лесной зверь, — буркнул я, отводя глаза. — Скоро вся деревня о нем услышит. И ты тоже, Хильда.

Она удивленно приподняла бровь, заметив, как сильно я волнуюсь. В ее взгляде на секунду проскользнуло что-то похожее на мягкость, но она тут же снова спрятала ее за девичьей дерзостью. Она поправила охапку цветов и обошла меня по краю тропы.

— Ну-ну, хвастунишка, — бросила она через плечо, уходя в сторону деревни. — Смотри только, чтобы этот зверь не оказался сильнее тебя. А то падать на глазах у всей деревни во второй раз будет совсем стыдно.

Ее легкий смех еще долго эхом отдавался среди деревьев. Когда она скрылась за поворотом, Магнус глубоко, с облегчением вздохнул и дернул меня за рукав:

— Олаф, у тебя лицо белее, чем у покойника. Идем скорее, пока не встретили еще кого-нибудь.

Я ничего не ответил. Я лишь крепче прижал маску к груди. Слова Хильды не обидели меня, нет — они разожгли во мне упрямый, отчаянный пожар. Теперь я просто обязан был довести шутку до конца. Я должен был доказать ей, синеглазой насмешнице, что способен перевернуть это селение вверх дном.

Боги словно благословили нашу месть, послав на долину самую яростную бурю за всю осень. Небо затянуло черными, как деготь, тучами, и на волю вырвался ледяной горный ветер. Дождь хлынул стеной, превращая тропинки в грязное месиво. Мы прокрались к краю села, где у самого подножия скалы стояла одинокая хижина Альфреда.

Из-за стены дождя и спускавшейся темноты было плохо видно и совсем ничего не слышно. Сквозь узкое оконце, затянутое полупрозрачным бычьим пузырем, едва пробивался слабый, дрожащий свет лучины. Старик, верно, молился своему далекому Богу или переписывал очередную спасенную рукопись.

Дрожа от холода и начинающего одолевать нас страха, мы на цыпочках подошли к стене. Я натянул маску. Кожа пахла сырой древесиной и козлиным потом, мир вокруг сузился до двух узких прорезей для глаз. Магнус сильно постучал кулаком по дубовой ставне и тут же отпрянул в тень.

Внутри хижины как будто бы что-то упало. Дерево засова скрипнуло, ставня медленно поползла в сторону - она и не была заперта, или задвижка сломалась от изношенности, и я прижал клыкастую морду прямо к оконному проему, оказавшись лицом к лицу с наставником.

И в это же мгновение небеса раскололись.

Ослепительная, мертвенно-белая вспышка молнии разрезала ночную тьму, залив долину потусторонним светом. Тор ударил в свою наковальню с такой силой, что земля содрогнулась под нашими ногами, а от грохота грома заложило уши. В этом яростном всполохе маска, должно быть, выглядела живым порождением ада. Я увидел, как широко распахнулись глаза Альфреда, как схватился он за грудь, хватая ртом воздух, и как беззвучно отшатнулся и отступил назад, в темноту дома.

Первобытный, дикий ужас обуял нас. Это был уже не смех над старым саксом — казалось, сами боги разгневались на нашу дерзость. Мы бросились наутек, не разбирая дороги, утопая в грязи и спотыкаясь о корни. Ветви хлестали по лицу. Задыхаясь от страха, я сорвал с себя проклятую личину и швырнул её куда-то в колючие кусты шиповника неподалеку от хижины. Мы бежали так, словно за нами гналась вся дикая свора Одина.


Глава 3.

Остры шипы и плоть легко пронзают

Схватившего, и причиняют боль.

Ужасна участь павшего на них -

Он обречен на муки и страданья


Руна Турисаз (Thurisaz) - Роковой удар / Изгнание

В скандинавской традиции эта руна воплощает в себе могучую силу, защиту, непреодолимый барьер и разрушение преград. Она неразрывно связана с великанами-турсами и богом-громовержцем Тором, а также его волшебным молотом Мьёльниром. Руну часто представляют как острый шип на стебле - он пускает кровь любому, кто пытается сорвать цветок без спроса или причинить вред. Также Турисаз символизирует границу между мирами, состояниями или этапами жизни.

Наутро буря утихла, оставив после себя лишь разбитые, тяжелые тучи над горами и гнетущую сырость, которая просачивалась сквозь щели бревенчатых стен. В длинном доме моего отца всё шло своим чередом — привычно, мирно и тягуче, как бывало каждую осень. Посреди зала в открытом очаге весело потрескивали сухие сосновые поленья, наполняя воздух густым смолистым теплом и сладковатым дымом. Мать Фрейборга, тихо напевая под нос какую-то старую песню, расставляла на длинном дубовом столе тяжелые деревянные миски. Из большого глиняного горшка, исходившего паром, она аккуратно наливала густую ячменную похлебку, щедро сдабривая каждую порцию маслом. На середине стола дымилось блюдо с запеченным на углях лососем, только недавно выловленным в ближайшей речке. От этого запаха сытости и покоя у любого нормального юноши моего возраста мгновенно свело бы живот от голода. Меня же чуть не тошнило. Сидя на скамье у самого огня, я чувствовал, как по спине струится ледяной пот. Мой рот пересох, а язык казался чужим и неповоротливым.

— Ну и задал Тор жару этой ночью, — грохотал на другом конце стола отцовский голос.

Сверрир сидел, развалившись на своем почетном сиденье, украшенном резными мордами волков. Он лениво обгладывал лососевую голову и жестами подзывал к себе старших работников. На его широком лице не было и тени тревоги — лишь привычная забота хозяина, у которого в подчинении находились десятки людей.

— Гроза повалила забор у дальнего загона, того, что ближе к лесному ручью, — наставительно выговаривал отец старому работнику Торстейну. — Пару овец затянуло в грязевой оползень, но, хвала богам, волки до них не добрались. Возьми парней, соберите скот и почините изгородь до того, как стемнеет. Земля раскисла, бревна будут тяжелыми, так что не мешкайте.

Торстейн согласно кивал, утирая усы ладонью

Каждое их слово, каждый стук деревянных ложек о края мисок отзывались в моей голове грохотом боевого щита. «У дальнего загона... совсем рядом с хижиной Альфреда», — билась в моем виске испуганная мысль. Мне казалось, что если я сейчас сделаю хотя бы один глоток, то просто задохнусь. Перед глазами до сих пор стояло бледное лицо старого сакса, застывшее во вспышке молнии. Ожил ли он? Нашел ли его кто-нибудь? Или старик всё еще лежит там, на холодном полу, уставившись мертвыми глазами в потолок из-за моей дурацкой выходки?

— Олаф, сынок, да на тебе лица нет, — мягкий, теплый голос матери заставил меня вздрогнуть. Она бесшумно подошла сзади и опустила свою широкую, пахнущую парным молоком и чабрецом ладонь мне на лоб. Я невольно зажмурился, чувствуя, как этот простой, до боли знакомый жест материнской заботы едва не заставляет меня разрыдаться от бессилия и стыда. Как бы мне хотелось сейчас уткнуться в ее передник, как в детстве, и рассказать всё! Но страх сковал мне челюсти.

— Лоб холодный, а сам бледный, как призраки Хельхейма[8], — обеспокоенно проговорила Фрейборга, оборачиваясь к отцу. — Сверрир, посмотри на него. Парень за весь завтрак даже к ложке не прикоснулся. Опять, небось, носился с Магнусом по болотам под дождем, пока буря не заставила спрятаться?

Отец оторвался от еды и тяжело, испытующе посмотрел на меня из-под густых седых бровей. В его взгляде уже не было недавнего гнева, только строгая, отцовская проницательность.

— Юноше не пристало киснуть от капли осенней воды, — гулко отозвался Сверрир, но в его голосе проскользнула скрытая тревога. — Поешь, Олаф. Сила мужчине нужна не меньше, чем добрый клинок. Альфред ждет тебя сегодня позже обычного, он собирался заниматься в эти дни переписыванием какой-то ученой книги. Да и нужно дать ему время прийти в себя после ночной непогоды. Так что подкрепись, а позже ступай к нему. Хватит бездельничать.

При упоминании имени монаха у меня перехватило дыхание. Ложка, которую я наконец попытался взять, с глухим стуком выпала из моих онемевших пальцев прямо в миску, забрызгав оттертый добела стол и мою рубаху каплями серой похлебки. Мать испуганно ахнула, а отец нахмурился, собираясь сказать что-то резкое, но не успел. С улицы, пробивая тяжелый утренний туман, донесся протяжный, зловещий и леденящий душу завывающий звук сигнального рога. Так трубили только тогда, когда в долину приходила беда.

Бонды бросили работу и поспешили к длинному дому моего отца.

Монах Альфред был найден мертвым. Он лежал на полу своей хижины, застывший в позе ужаса, с широко распахнутыми глазами, устремленными на приоткрытое окно, и с судорожно стиснутыми руками, прижатыми к сердцу. На его теле не было следов от ножа или топора, но лицо покойника говорило яснее любых ран — его убил чистый, первобытный страх.

bannerbanner