Хорошая мать

Елена Сокол

Хорошая мать

Глава 1. Возврату не подлежит

7 ноября, вторник. 11:42. День выписки

Сегодня меня выписывают из роддома, и я совершенно счастлива. По крайней мере, именно так я выгляжу на фотографиях, которые Дима уже отправил приблизительно всем родственникам, включая троюродную сестру из Самары, с которой мы последний раз виделись на нашей свадьбе.

На фотографиях я стою с огромным букетом белых роз, держу свёрток с нашим сыном и улыбаюсь так, словно последние три дня провела в хорошем спа-отеле, а не в учреждении, где совершенно незнакомые люди регулярно осматривали мою промежность.

Дима очень доволен снимками. Особенно тем, где мы втроём стоим у стены с воздушными шарами и надписью «Спасибо за сына!».

Надпись придумала Валентина Петровна.

Я не стала спрашивать, кому именно адресована благодарность и почему никто не додумался поблагодарить меня за двадцать часов схваток, разрывы и геморрой. Наверное, потому, что фраза «Спасибо, что выжила!» смотрелась бы на праздничном баннере несколько тревожно.

Впрочем, сегодня я действительно счастлива. У нас родился сын. Наш сын. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что могу произнести эти слова и они окажутся правдой.

Мы хотели его почти два года.

Я покупала тесты на беременность в таком количестве, что фармацевт в аптеке возле дома однажды спросила, не выгоднее ли мне приобрести их оптом. Каждый месяц я прислушивалась к своему организму, находила у себя все возможные признаки беременности, а потом сидела на краю ванны с очередным отрицательным тестом и убеждала себя, что ничего страшного, в следующем месяце обязательно получится.

Когда появились две полоски, я сначала решила, что тест бракованный. Сделала второй, потом третий и только после этого разбудила Диму.

Он долго смотрел на три мокрые пластиковые палочки, разложенные на раковине, а потом спросил, что они означают.

Человек, способный за одну ночь разобраться в новом языке программирования, оказался совершенно не подготовлен к двум розовым полоскам.

Потом он обнял меня, и мы оба расплакались.

Это было настоящее счастье. Я точно помню.

Наверное, поэтому мне так хочется удержать сегодняшнее чувство. Запомнить его целиком, со всеми деталями, прежде чем начнётся наша новая жизнь.

Сын спит у меня на руках. Дима разговаривает по телефону с матерью и уже третий раз повторяет, что мы скоро приедем. Я смотрю на крошечное лицо под белой шапочкой и пытаюсь понять, как внутри меня мог вырасти целый человек.

Правда, этот человек почему-то похож на Валентину Петровну.

Я надеюсь, что это временно.

7 ноября, вторник. 19:26

Мы дома.

Я ждала этого момента три дня, но теперь, когда он наконец наступил, не совсем понимаю, что делать дальше.

В роддоме всё было организовано довольно удобно: если ребёнок кричал слишком долго, можно было позвать медсестру. Она приходила, уверенно брала его на руки, совершала несколько загадочных манипуляций и возвращала мне относительно спокойного младенца.

Дома медсестёр нет.

Я проверила.

Дима занёс сумки в спальню, поставил цветы в вазу, сфотографировал сына в кроватке и сказал:

— Ну всё, теперь можно выдохнуть.

Я посмотрела на него с некоторым удивлением, потому что лично мне дышалось гораздо тяжелее, чем в роддоме. Возможно, дело в том, что там я хотя бы знала, когда принесут ужин.

— Что будем есть? — спросил Дима.

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Может, закажем пиццу?

Я согласилась. Мы заказали большую пепперони, включили сериал и даже успели посмотреть первые семь минут, прежде чем сын проснулся и потребовал грудь.

Кормление заняло сорок минут. Потом он срыгнул мне на футболку, пришлось переодеваться, затем менять подгузник, а потом кормить снова, потому что, видимо, всё съеденное в первый раз не пошло в зачёт.

Когда я вернулась в гостиную, Дима доедал последний кусок.

— Тебе оставить? — спросил он, указывая на коробку.

В коробке лежала одна корочка.

Я сказала, что не голодна.

Это была ложь, но почему-то мне стало стыдно просить его заказать ещё что-нибудь.

Дима поцеловал меня в макушку и сказал, что я молодец.

Я спросила за что.

— Ну как за что? Ты же мама теперь.

Интересно, как долго меня будут хвалить просто за то, что я мама, прежде чем выяснится, что я совершенно не умею ею быть.

8 ноября, среда. 02:14

Первую ночь дома я представляла себе совершенно иначе.

В моём воображении мы укладывали сына в кроватку, целовали друг друга, выключали свет и засыпали, счастливые и немного уставшие. Возможно, я даже собиралась проснуться ночью от тихого сопения младенца, покормить его при свете маленького ночника и снова уснуть.

Не знаю, откуда взялась эта картина. Вероятно, из рекламы детской мебели, где матери всегда выглядят так, словно у них есть личный косметолог, домработница и восемь часов непрерывного сна.

В реальности сын отказался лежать в кроватке приблизительно через сорок секунд после того, как мы его туда положили.

Дима предположил, что ему неудобно.

Мы поправили простыню.

Сын продолжил плакать.

Дима предположил, что он голодный.

Я покормила.

Сын продолжил плакать.

Дима предположил, что у него болит живот.

Мы погладили живот.

Сын продолжил плакать.

После этого Дима сказал, что завтра ему рано вставать, и предложил мне попробовать походить с ребёнком по квартире.

Я спросила, почему именно мне.

— Ну он же у тебя успокаивается.

Это была неправда. Он вообще ни у кого не успокаивался, просто у меня была грудь, поэтому мои шансы казались Диме несколько выше.

Сейчас я хожу по спальне с сыном на руках, а муж спит. Иногда он переворачивается и тяжело вздыхает, давая понять, что плач мешает ему отдыхать.

Я смотрю на него и впервые за всё время нашего брака испытываю что-то похожее на зависть.

Не к его работе, не к его деньгам, не к возможности ходить в туалет с закрытой дверью, хотя последнее уже кажется невероятной роскошью.

Я завидую тому, что он может просто решить лечь спать.

Мне почему-то никто не сообщил, что после рождения ребёнка это перестанет быть моим личным решением.

8 ноября, среда. 09:57

Дима ушёл на работу, предварительно сообщив, что почти не спал и сегодня будет совершенно разбит.

Я промолчала, потому что в этот момент кормила сына и боялась, что, если открою рот, оттуда вылетит что-нибудь, способное положить конец нашему браку на второй день после выписки.

Перед уходом Дима поцеловал нас обоих и спросил, какие у нас планы.

Я сказала, что собираюсь покорить мир.

Он засмеялся и ушёл.

Судя по всему, мой юмор ещё функционирует. Хорошая новость, учитывая, что остальные части организма постепенно отказывают.

В половине десятого я решила позавтракать. Поставила чайник, достала хлеб, сыр и масло, приготовила себе кофе и даже села за стол.

В этот момент сын проснулся.

Я взяла его, покормила, поменяла подгузник, снова покормила и сорок минут пыталась переложить в кроватку. Каждый раз, когда его спина касалась матраса, он открывал глаза и начинал кричать так, будто я собиралась оставить его в лесу.

В одиннадцать я вернулась на кухню.

Кофе был холодным, хлеб засох, а масло окончательно растаяло.

Я съела бутерброд стоя.

Почему-то расплакалась.

Не из-за бутерброда, конечно. Хотя, возможно, именно из-за него. В последнее время мне трудно определить, какое событие заслуживает слёз, а какое нет.

8 ноября, среда. 21:08

Дима вернулся в семь.

Я ждала его с пяти.

Это довольно унизительное признание для женщины, которая ещё месяц назад гордилась своей независимостью и считала, что не должна строить жизнь вокруг мужчины.

Теперь я строю её вокруг времени, когда этот мужчина откроет входную дверь.

Я услышала ключ в замке и почувствовала такое облегчение, словно приехала скорая помощь.

— Привет, мои хорошие! — сказал Дима, снимая ботинки.

Он выглядел уставшим, но вполне живым. На нём была чистая рубашка, волосы аккуратно уложены, в руке пакет с продуктами.

Я чуть не заплакала от благодарности, увидев этот пакет.

— Я купил хлеб, молоко и колбасу, — сообщил он. — И себе пиво.

Я спросила, может ли он взять ребёнка, пока я поем.

— Конечно, только дай переодеться.

Он ушёл в спальню.

Потом в туалет.

Потом на кухню за водой.

Потом вспомнил, что нужно ответить на сообщение.

Через двадцать минут я сама принесла ему сына.

Дима взял его, улыбнулся и сказал:

— Ну что, дружище, будем с папой тусоваться?

Я пошла на кухню и впервые за день села есть двумя руками.

Ровно через шесть минут Дима появился в дверях.

— Марин, кажется, он проголодался.

Я посмотрела на сына, которого кормила непосредственно перед приходом мужа.

— Не может быть.

— Ну он рот открывает.

— Дима, он всегда открывает рот. Ему три дня.

— Четыре, — поправил муж.

Я забрала ребёнка.

Дима спросил, почему я такая раздражённая.

Потом поел и ушёл в кабинет.

У него, оказывается, сегодня важный этап разработки игры.

Я спросила, может ли он хотя бы сегодня не заниматься проектом.

— Марин, я же не гулять ухожу. Я дома, если что.

Он сказал это так, словно делал мне большое одолжение самим фактом своего присутствия в квартире.

Я хотела ответить, что ребёнок тоже дома, однако это почему-то не позволяет мне заниматься собственными делами.

Но не ответила.

У меня на руках уже плакал сын.

9 ноября, четверг. 04:32

Я всегда думала, что депрессия — это когда человек лежит в постели и не хочет вставать.

Оказывается, можно очень сильно не хотеть вставать и при этом вообще не иметь возможности лечь.

Сегодня ночью я плакала во время кормления. Слёзы текли по лицу, капали на футболку, а сын спокойно ел, совершенно не интересуясь моим душевным состоянием.

Я понимаю, что он не обязан интересоваться. Ему всего несколько дней. Но всё равно почему-то обидно.

Я посмотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что совершенно ничего не чувствую.

Не любви. Не нежности. Даже раздражения.

Просто смотрю на маленького человека, который сосёт мою грудь, и думаю, сколько ещё минут это продлится.

Потом он отпустил сосок, открыл глаза и посмотрел на меня.

У него глаза Валентины Петровны.

Господи, ну почему именно её?

Я носила его девять месяцев. Меня тошнило по утрам, я плакала от изжоги, просыпалась ночью из-за судорог в ногах и читала по три статьи в день о том, что можно есть беременным. Я разговаривала с ним, когда он был ещё внутри, включала музыку, гладила живот и представляла, какой он будет.

А он родился похожим на женщину, которая однажды подарила мне на день рождения набор кухонных полотенец и потом полгода спрашивала, пользуюсь ли я ими.

Мне стыдно это писать.

Ещё стыднее признавать, что иногда, когда он морщится, я вижу перед собой именно её и начинаю злиться.

Разумеется, сын не виноват, что у него её лицо.

Я это знаю.

Но знание почему-то ничего не меняет.

9 ноября, четверг. 18:41

Сегодня я впервые подумала, что совершила ошибку.

Мысль появилась совершенно неожиданно, пока я стояла на кухне и пыталась одной рукой открыть упаковку сыра.

Сын лежал у меня на плече и кряхтел. В раковине стояла посуда, на столе лежали неразобранные документы из роддома, а в телефоне было одиннадцать непрочитанных сообщений от родственников с вопросами, как поживает наш маленький принц.

И вдруг мне захотелось вернуться на год назад.

В тот самый день, когда мы с Димой решили, что пора заводить ребёнка.

Я представила, как сажусь напротив самой себя и говорю: «Слушай, может, не надо? Давай ещё немного поживём. Съездим в отпуск. Купим новую машину. Просто побудем вдвоём».

Я даже представила, как та, прежняя Марина, смотрит на меня с недоумением.

Она ведь очень хотела ребёнка.

Я помню её.

Она плакала над отрицательными тестами. Радовалась чужим беременностям и одновременно завидовала им. Читала форумы, высчитывала овуляцию и представляла, как однажды будет держать своего малыша.

Если бы кто-нибудь тогда сказал ей, что через год она будет мечтать о жизни без ребёнка, она бы не поверила.

Наверное, даже возмутилась бы.

Я и сама сейчас возмущаюсь.

Как можно так сильно хотеть чего-то, а потом так сильно жалеть, что это произошло?

Я не знаю.

Но, кажется, именно это со мной и случилось.

Глава 2 Маленькая Валентина Петровна

10 ноября, пятница. 08:12

Вчера вечером Валентина Петровна сообщила, что сегодня приедет посмотреть на внука. Именно сообщила, а не спросила, удобно ли нам. Дима сказал, что мама соскучилась, хотя виделась с ребёнком на выписке три дня назад, и вообще она привезёт продукты, а значит, мне не придётся готовить. Прекрасно. Полагаю, в обмен на пакет гречки и килограмм яблок мне предстоит выслушать лекцию о том, что я неправильно кормлю, неправильно держу и, вероятно, неправильно родила.

Я стояла перед зеркалом в ванной и пыталась понять, можно ли считать волосы чистыми, если мыть их в последний раз начала позавчера, но закончить не удалось. На футболке было два пятна от молока, живот всё ещё выглядел так, будто я нахожусь на пятом месяце беременности, а под глазами залегли тени цвета мокрого асфальта. В рекламе послеродового белья женщины выглядят утомлёнными, но светящимися. Я выглядела так, словно меня три дня держали в подвале, а потом выдали ребёнка в качестве дополнительного наказания.

В семь утра Дима обнаружил, что в холодильнике закончился сыр, и с искренним удивлением спросил, почему я его не купила. Я объяснила, что с новорождённым и швами между ног пока не очень удобно ходить в магазин. Он извинился, пообещал заехать вечером и уехал на работу. Восемь минут спустя прислал сообщение: «Мама спрашивает, можно ли ей прийти к одиннадцати». Я написала: «Она уже решила, что придёт». Дима ответил смайликом. Наверное, это и есть современная форма семейной дипломатии.

Сын спал у меня на руках. Я попыталась переложить его в кроватку, чтобы хотя бы почистить зубы, но он сразу открыл глаза, сморщил нос и издал обиженный звук. Валентина Петровна делает точно такое лицо, когда официант приносит ей чай недостаточно горячим. Я даже вздрогнула от сходства. У меня есть ощущение, что свекровь научилась размножаться почкованием и теперь одна её копия поселилась у нас дома, причём эта версия не умеет разговаривать, зато гораздо громче выражает недовольство.

Пожалуй, не стоит рассказывать об этом Диме. Он и так считает, что я слишком остро реагирую на его мать.

10 ноября, пятница. 13:46

Свекровь приехала в десять сорок семь. Я знаю точное время, потому что как раз пыталась сходить в туалет, когда раздался звонок в дверь. У людей, которые никогда не рожали, может сложиться впечатление, что посещение туалета — не слишком значительное событие. Предлагаю им попробовать сделать это со свежими швами, боязнью пошевелиться и ребёнком, который плачет всякий раз, когда перестаёт ощущать твоё тепло.

Я крикнула, что сейчас открою, но Валентина Петровна позвонила ещё дважды. Потом набрала мне на телефон. Потом, кажется, позвонила Диме, потому что через минуту он прислал: «Открой маме, пожалуйста, она стоит у двери». Спасибо, любимый. Если бы не ты, я бы, наверное, оставила её на лестничной площадке до совершеннолетия нашего сына.

Она вошла с двумя пакетами и сразу осмотрела квартиру. Это её фирменный взгляд: будто она пришла не в гости, а принимать объект после ремонта.

— Ой, у вас тут душно. Почему не проветриваешь?

— Проветривала утром.

— А ребёнок где?

— Спит.

— Ну покажи.

Я показала кроватку, надеясь, что этим всё ограничится. Свекровь наклонилась над сыном, и её лицо моментально преобразилось. Появилась улыбка, которую я никогда не видела в свой адрес.

— Мой хороший! Мой золотой! Ну надо же, какой красавец. Димочка в детстве был точь-в-точь такой.

Я посмотрела на неё и поняла, что если она ещё раз произнесёт «мой», я могу совершить что-нибудь некрасивое с пакетом яблок.

— Носик наш, — продолжала она. — И глазки наши. Видишь, Марина?

Вижу, Валентина Петровна. Я уже несколько дней вижу. К сожалению, зрение после родов у меня не ухудшилось настолько, насколько хотелось бы.

Она протянула руки к ребёнку, и я сказала, что он только уснул. Свекровь отмахнулась: «Да ничего, бабушка аккуратно». Сын проснулся через четыре секунды и закричал. Я испытала мелочное, совершенно постыдное удовлетворение. Хоть кому-то ещё сегодня не дали поспать.

— Ой, какой характер! — восхитилась она. — В нашу породу.

Я подумала, что на этом вопрос с генетикой можно закрыть и больше никогда к нему не возвращаться.

Потом начались советы. По мнению Валентины Петровны, ребёнка следовало кормить строго по часам, иначе я его разбалую; не стоило постоянно брать на руки, иначе привыкнет; нужно было надеть носочки, потому что пятки холодные; носочки, напротив, надо снять, потому что в квартире жарко. Последние два указания прозвучали с интервалом в семь минут. Я попыталась уточнить, какая именно температура ног считается приемлемой для младенца её породы, но вовремя прикусила язык.

— А молока у тебя хватает? — спросила она, когда сын снова заплакал.

— Вроде да.

— «Вроде» — это не ответ. Он ведь постоянно грудь просит.

— Ему четыре дня.

— У Димочки такого не было. Я его кормила, и он три часа спал.

Я с трудом удержалась от вопроса, не поэтому ли Дима теперь способен спать при любом уровне шума.

— Врач сказал кормить по требованию, — ответила я.

— Врачи сейчас много чего говорят. Мы как-то без этих новомодных правил детей вырастили.

Это был тот момент, когда я впервые за день по-настоящему захотела, чтобы кто-нибудь просто ушёл. Не умер, не исчез таинственным образом, а встал, надел пальто и отправился домой. Желание совершенно скромное, почти благородное, но осуществить его оказалось сложнее, чем родить ребёнка.

Свекровь достала из пакета яблоки, печенье и банку варенья. Я поблагодарила. Она заметила, что у нас грязная плита, и предложила протереть её, но сначала подробно объяснила, почему нельзя запускать кухню. Потом спросила, собираюсь ли я вообще что-нибудь готовить Диме, когда он приходит с работы.

— Пока мы заказываем еду, — сказала я.

— Бедный мальчик. Ему ведь нужно нормально питаться.

Бедный мальчик сегодня утром сорок минут выбирал, какой цвет интерфейса лучше подойдёт для его игры. Мне же за это время удалось выпить три глотка воды и поменять подгузник, но, конечно, именно он находился на грани истощения.

В какой-то момент сын заплакал, и я протянула к нему руки. Валентина Петровна чуть отвернулась.

— Подожди, я его успокою. Ты просто нервничаешь, он это чувствует.

Я смотрела, как она покачивает моего ребёнка, и внезапно почувствовала себя посторонней в собственной квартире. Вокруг были мои вещи, моя кровать, моя чашка на столе, а она стояла посреди комнаты и объясняла мне, что я мешаю своему сыну успокоиться.

Через минуту он закричал ещё громче, и она вернула его мне со словами:

— Ну вот, опять кушать хочет. Ты, наверное, не наедаешь его.

Я ушла в спальню, закрыла дверь и села на край кровати. Сын жадно взял грудь, а я смотрела в стену и пыталась понять, почему мне хочется плакать сильнее, чем ему.

10 ноября, пятница. 23:08

Дима вернулся с работы и сразу спросил, как прошёл визит мамы. Я сказала, что прекрасно, если не считать того, что теперь мне известны тридцать семь способов испортить младенца за первые четыре дня его жизни.

— Она просто переживает, — ответил он.

Я спросила, переживает ли она за меня. Дима задумался, будто вопрос требовал математического доказательства.

— Конечно. Она же продукты привезла.

Видимо, любовь измеряется яблоками.

Потом я рассказала, что его мать разбудила ребёнка, критиковала кормление и интересовалась, почему я не готовлю ему ужин. Дима слушал с выражением человека, который случайно оказался между двумя очень шумными радиостанциями.

— Марин, ну она старшего поколения. Не обращай внимания.

— Ты мог бы хотя бы сказать ей, чтобы она не приходила без приглашения.

— Но она же спросила.

— У тебя. Не у меня.

— А какая разница? Это и мой дом.

Я замолчала. Не потому, что согласилась, а потому, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы не произнести всё, что пришло в голову. Дима тем временем открыл холодильник, достал колбасу и спросил, не осталось ли хлеба.

— Я сегодня весь день не ела, — сказала я.

— Почему?

Мне захотелось засмеяться. Я даже открыла рот, но вместо смеха вышел какой-то неприятный звук.

— Не знаю, Дим. Наверное, забыла, что люди едят.

— Ну ты же могла попросить маму посидеть с ним.

В этой фразе было столько всего, что я не знала, за что взяться первым. За то, что мне снова предлагали организовать собственную помощь? За то, что человек, с которым я живу, считал нормальным отдать ребёнка женщине, которая весь день объясняла мне мою несостоятельность? Или за то, что он по-прежнему был уверен: если я не поела, значит, сама плохо спланировала время?

— Дим, мне не нужна твоя мама. Мне нужен ты.

Он вздохнул и посмотрел на часы.

— Я же здесь.

— Ты здесь только физически.

— Начинается.

Он взял бутерброд и ушёл в кабинет. Через несколько минут оттуда донёсся знакомый звук запуска компьютера.

Я осталась на кухне с сыном на руках. Мне казалось, что если сейчас зайду к мужу и ещё раз попрошу его взять ребёнка, то расплачусь прямо перед ним, а он опять скажет, что я слишком нервная. Поэтому я не пошла. Сидела и смотрела на недопитый утренний кофе. На поверхности образовалась тонкая плёнка. Я всё равно сделала глоток.

Интересно, можно ли считать это ужином.

11 ноября, суббота. 07:19

Сегодня утром я обнаружила на телефоне фотографию сына, которую не помню, как делала. Ничего особенного: он лежит в кроватке, на нём белый комбинезон, одна ручка поднята к лицу. Снимок сделан в 03:11. В три часа ночи я точно не спала, потому что кормила его, но когда успела положить, переодеть и сфотографировать, вспомнить не могу.

Сначала мне стало не по себе. Потом я решила, что в этом нет ничего удивительного. Если каждую ночь вставать по шесть раз, мозг наверняка перестаёт записывать происходящее. Наверное, когда-нибудь я открою галерею и обнаружу там фотографии собственного завтрака, на котором присутствовала, но о котором ничего не помню. Было бы неплохо, если бы завтрак действительно существовал.

Дима спал до девяти. Я не стала его будить. Отчасти потому, что устала ссориться, отчасти потому, что мне хотелось хотя бы час не слышать его объяснений о том, как сильно он устаёт.

Когда он проснулся, я спросила, помнит ли он, как ночью вставал к сыну.

— Я? Нет. А должен был?

— Не знаю. Просто спросила.

Он пожал плечами и пошёл варить кофе. Я хотела рассказать про фотографию, но передумала. Всё равно услышала бы, что мне нужно больше спать. Очень полезный совет, который я непременно выполню, как только договорюсь с ребёнком.

11 ноября, суббота. 16:32

Валентина Петровна позвонила по видеосвязи. Я не ответила, потому что кормила. Она позвонила ещё раз. Потом написала: «Почему не берёшь трубку? Волнуюсь». Через десять минут Дима прислал: «Позвони маме, она переживает».

Я начала подозревать, что в этой семье слово «переживает» означает право делать всё, что хочется, не считаясь с окружающими.

Когда я наконец перезвонила, свекровь попросила показать ребёнка. Я повернула камеру. Она сказала, что он похудел. Я объяснила, что вчера его взвешивали и всё нормально. Она сказала, что на фотографии он выглядит бледным. Я спросила, как именно можно оценить цвет лица через экран телефона. Она обиделась.

После разговора я долго сидела на диване и смотрела на сына. Он спал с приоткрытым ртом. Маленький нос, тёмные брови, складочка между ними. Иногда мне кажется, что я не могу разглядеть в нём ничего своего. Как будто девять месяцев была всего лишь временным жильём для чужого человека.