Костик без пяти минут Треплев

«Крокодил…» Только один год за все последующее время работы Костик видел Аврору подавленной. В театре культивировалась борьба с эгоизмом – «Оставь все и служи Высшему». Постепенно Костик стал замечать изменения в Авроре: она была задумчивой, слегка опустила голову, и извечная улыбка пропала. Но как же это было на неё не похоже! Он переживал и не знал, как подступиться. Но в один день она произнесла: «Я хочу ребёнка, это эгоизм?» – «Ты что! Это прекрасно! Даже не думай…» Костик убеждал как мог, он не верил своим ушам. Философия театра просочилась так глубоко, что пали самые стойкие. Но Аврора родила и, наконец, распрямила плечи и подняла голову. Озорство и веселье вернулись на свои места, и силы в театре вновь были равны. Иногда равновесие определяет один человек.

Было в этом театре много хорошего, но и губительного. Либо ты слепо верил, либо сопротивлялся. И то и то требовало усилий.

Костик часто спрашивал Аврору, как она играет. Как вообще понимает Режиссера. Она неизменно отвечала – интуитивно. А как-то сказала: " Я делаю на репетициях, как хочет режиссёр, а потом выхожу на спектакле и делаю, как хочу я». За это она частенько подверглась нападкам, но при этом участвовала почти во всех спектаклях и играла великолепно. Ее техника была тонкой, неуловимой. Легкая, она заполняла все пространство своим обаянием. Драматизм и глубина просачивались через улыбку. «Крокодил…»

Был в театре ещё один человек, который менял тональность пространства. Их близкое знакомство произошло спустя полгода хождения по мукам. Костика наконец взяли вторым составом на небольшую роль в старом спектакле. Отрепетировав за три дня при дикой нервозности, он по традиции опоздал на 10 минут на репетицию в день спектакля. Виталий подошёл и сделал выговор, но главное – укорил его: "Вы заставляете всех Вас ждать…" Костик почуял в своем отношение эгоизм и был готов провалиться сквозь землю от стыда. Излюбленное опоздание на 7-10 минут, входившее в привычку годами, теперь казалось крайне неуместным и непривлекательным. Но после спектакля Виталий сердечно извинился за свою несдержанность, а Костик перепугано убеждал, что замечание была высказано по делу. Он очень не хотел, чтобы Виталия мучила вина. В тот момент возникло что-то личное.

Было нечто тёплое в этом пожилом человеке. Уютное. Веяло как от любимого застиранного, растянутого шерстяного свитера или пледа, пропахшего запахами кухни, золотой поздней осенью и все еще нагретым воздухом. Небольшого роста и очень кинематографичной внешности – добрый, вдумчивый, он всегда слегка улыбался. Они сдружились, но нетипичной дружбой, много общения между ними не происходило. Но изредка, то в курилки, то за кулисами, Виталий подсаживался и шутил. В глазах всегда читалось озорство. Любую роль он очеловечивал, придавал ей послевкусие. Как будто в его арсенале было множество оттенков, словно комод специй, собранный со всего мира. И по щепотке он добавлял сочувствие, восторг, понимание, бережно раскрывая внутренний мир героя.

Любовь припасена была для каждой роли. Он купался в ней на сцене и наслаждался игрой. И конечно, это чувствовали и зрители, и партнёры. Его судьба сложилась в театре хорошо, но снимался он на удивление мало. Приехал из дальнего города России за главным Режиссёром. Куда он – туда и Виталий. Преданность и наверняка дружба. Хотя особых разговоров вне репетиций Костик не замечал. Виталий всегда был в хорошем настроении и тот первый разговор был единственным окрашенным негативными эмоциями. На упражнениях по удержанию внимания он, подмигивая, устраивался на полу, а это не запрещалось, и мирно спал, негромко похрапывая. Умудрился уснуть даже за кулисами между выходами на репетиции. И вместо его появления нас осчастливил внушительный храп. Это было превосходно. Стойко выдержать целый день репетиции, когда ты, как в клетке, сидишь за сценой и просто ждешь… Особенно, когда застряли на одном месте и мучают одну реплику по сто раз, а тебе это слушать. Куда лучше сон. Он умел передать юмор одним поворотом головы. Вообще, спектакли с ним приобретали дополнительный смысл.

Все случилось после награждения званием «Народный артист». Виталий, не пивший лет тридцать, исчез. Он не появился на спектакле, а, по слухам пропадал в банях. Его нашли и привели в чувства. Может, конечно, перевирают, но Костик не любил сплетни и расспрашивать не стал. Виталий в миг постарел лет на десять. Его уволили, и это был гром среди ясного неба. Наказать таким образом друга, никак не укладывалось в голове. Что это – воспитательные меры? Режиссёр раскрылся для Кости с темной стороны. Театр пребывал в шоке. Потом, конечно, Виталия позвали на разовые спектакли, но это уже было не то. Его словно исключили, вычеркнули.

Он не помнил подробностей, слишком все было стремительно или казалось таковым. Прошёл слух, что Виталий заболел – рак последней стадии, он сгорел очень быстро. Последнее воспоминание врезалось в сознание. Они вместе были за сценой, и Виталий устало сидел, но предложил разделить стул с Костей, а тот отказался, не хотел стеснять. Как он потом хотел вернуть тот момент! Посидеть рядом, посмотреть в глаза, обнять.

На похороны поехали все кроме Режиссёра, и это был второй удар. Столько лет провели бок о бок! Как такое возможно? Ехали из Москвы автобусом, мало разговаривали. Слишком быстро и слишком неожиданно. Несправедливо. Это был симпатичный небольшой город, погода необычайно прекрасной, солнечной. Прощались в театре, где когда-то работал Виталий.

Воспоминания были скомканы, но он чётко помнил сами похороны. Все разрозненно стояли у могилы и вдалеке послышалась музыка. Что-то знакомое. Оркестр двигался от входа кладбища, провожая кого-то в последний путь. И Костик улыбнулся, почувствовал внутри шевеление. Он узнал её. Эта песня, игравшая в спектакле Виталия. Костик впервые смог поднять голову.  Он заметил облегчение на лицах коллег. Режиссёр не приехал, а театр прощается. Он играл в спектакле «Старший сын» Вампилова отца, играл на похоронах и танцах. И то и то ему удавалось превосходно.

«Море»

Перед Машей простиралось бесконечное море, и только звук чаек отвлекал её от собственных мыслей. Нескончаемая череда волн увлекала взор, и не было желания отрываться от этого удивительного зрелища. Чайка и тишина пропали. Она отвлеклась на рядом сидящую пару. Они неспешно вели беседу. О чём они говорили, ей было неинтересно. Их голоса медленно растворились в шипении волн. И Маша вновь продолжила созерцать волны. Она собиралась провести здесь целый день. Но, не найдя укромного местечка, брела вдоль берега, останавливаясь и застывая, глядя на волны. Они словно манили к себе, тихо нашептывая: «Успокойся». И это шептание вынуждало её внутренний диалог замолчать.

Маша запуталась в жизни по всем фронтам: в себе, бесконечном одиночестве, работе. Она больше не понимала, чего хочет. И со стороны всё было хорошо, но что-то внутри ныло. Море мыслей одолевало её голову. Море мыслей – и никакого решения. Она бросила всё и приехала сюда. Забытый богом и цивилизацией посёлок, длинная обветшавшая набережная, когда-то величественная, теперь находилась в запустении. Берег, затянутый водорослями, сломанные перила, ни одной целой лестницы. И, как ни странно, всё это вселяло в неё надежду. Только удручало присутствие людей. Она решила отыскать укромное место или хотя бы камень, на который можно было взобраться и спокойно смотреть на море – в абсолютно свободную даль, от препятствий, борьбы, тяжёлых решений. Ничего, кроме простора. Ничего. Ничего было для неё всем.

Она решила жить здесь по определённому плану. Намеривалась гулять, есть и стараться ничего не делать. Даже поездки в горы её не вдохновляли. Но Маша понимала, что это опустошение временное. И стоит ей отдохнуть, стоит замолчать бесконечной череде мыслей – и вновь захочется свободно дышать и мыслить. Она будет очень рада оказаться здесь, на берегу, с редкими людьми, в этом забытом месте.

День начинался как обычно. Она пила крепко сваренный кофе, ела лёгкий завтрак и шла на набережную. В первый же день исследовала местность. Её интересовали больше бытовые вопросы: где она будет есть, т. к. готовить совсем не хотелось. Где можно купить фруктов и есть ли здесь кинотеатр.

Маша сняла комнату на верхнем этаже белёного дома. Во дворе дома был небольшой фонтан и плетёная беседка. Комната была обставлена скудно, но ей этого было достаточно – в самый раз. Она слышала море, открывая окна, и это всё, что ей было нужно от этой комнаты и от этой поездки. Ничто не должно было нарушать её покой. Она запуталась, и она это понимала. Хотелось остановить вереницу событий, и для этого ей нужно было остановиться самой. Это был не побег. Это был жест доброй воли – к себе и к окружающим. Она не была готова к переменам. Ей нужно было приготовиться и принять всё как есть.

Итак, день начинался с кофе, потом она спускалась в беседку, ела сыр и фрукты и шла к морю. Путь был по центральной аллее, по обе стороны стояли белоснежные домики, балконы были направлены к морю, веранды проседали от зарослей винограда. Солнце, ещё мягкое и не палящее, делало всё вокруг более привлекательным. Дома блестели, крыши отражали лучи, тень причудливо рисовала узоры. И коты. Коты грелись, подставляя пузо, лениво переворачивались и вели правильный образ жизни. Жизнерадостность – ни от какого-то события, просто так, просто потому что утро, день, вечер. И темп – какой же медленный здесь темп! Те редкие люди, встречающиеся на пути к морю, не шли, а плыли. Ей казалось: ещё чуть-чуть – и они медленно начнут растворяться в воздухе, подобно тому, как медленно плавится асфальт под палящим небом.

Горизонт. Великолепный горизонт неизменно ждал её у моря. Она выходила на набережную, устремляла свой взор вдаль и наслаждалась. Делала несколько глубоких вдохов и только потом спускалась по лестнице на песок, подходила к самой воде – и волны, волны вновь захватывали всё её внимание. Здесь стоять можно было бесконечно, до самого заката. Ничего не меняется – это главное в сумасшедше спешащем мире. Волны не меняются: за первой придёт вторая, а там и третья, четвёртая. Надёжность в этом мире есть, и она – в нескончаемом движении волн. Что бы ни произошло, в чём бы она ни усомнилась – волны поддержат. Они словно говорят: «Постой, не торопись, будет ещё шанс, всегда следом будет ещё волна».