Бриллиантовая пыль

Глеб остановился в центре зала, обернулся. Голос его был негромким, но в гулком пространстве разносился легко:

— Это актив «Омега» и его сопровождение. — Он не называл имён. — Сегодняшний протокол — карантин, медосмотр, брифинг. Не отвлекайтесь от работ.

Ни приветствий. Ни представлений.

Юлия стояла, чувствуя на себе десятки взглядов — быстрых, колющих, как иглы. Её оценивали. Измеряли. Решали, насколько она опасна, насколько полезна, стоит ли вообще тратить на неё ресурсы.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Внутри, под рёбрами, шевелилось что-то тёплое и злое — сила, рвущаяся наружу. «Спокойно, — приказала она себе. — Не здесь. Не сейчас».

— За мной, — бросил Глеб и двинулся к дальнему углу зала.

В углу, отгороженном фанерными щитами и брезентовыми занавесками, было подобие офиса. Несколько мониторов, старый диван с продавленными пружинами, доска, испещрённая странными символами, графиками, кривыми линиями. Пахло кофе и сигаретами.

На диване развалился парень лет двадцати пяти, в яркой футболке с принтом «Я тебя вижу». На голове — чёрная повязка, похожая на маску для сна, только сдвинутая на лоб. Лицо усталое, но молодое, с острыми чертами и насмешливыми карими глазами. Он жевал жвачку, закинув ноги на подлокотник.

У доски стояла девушка — хрупкая, в больших круглых очках, волосы стянуты в тугой хвост. Она водила пальцем по диаграммам, что-то шептала себе под нос. Лет двадцать два, может, чуть меньше. Лицо серьёзное, сосредоточенное, большие серые глаза за стёклами очков.

Парень заметил их первым. Приподнял повязку на лоб, присвистнул:

— Опа! А вот и легендарные беглецы в стиле «Из огня да в полымя»! — Он вскочил с дивана, подошёл, оглядел их с ног до головы, прищурившись. — Приветствую в нашем склепе. Я — Витя, ясновидящий по несчастью. А это, — он кивнул на девушку у доски, — Света, наша ходячая энциклопедия по призракам.

Света обернулась, смущённо поправила очки.

— Витька, перестань, — пробормотала она и, обращаясь к ним уже мягче: — Я — Светлана. Психометрист. Мы… рады, что вы живы.

Её голос был тихим, искренним. Юлия увидела в её глазах не любопытство, а сочувствие — настоящее, без фальши.

Лика шагнула вперёд, подняла подбородок. Голос её дрожал, но в нём звучал вызов:

— Вы кто такие? Вы не из «Ожерелья».

Витя усмехнулся, скрестил руки на груди:

— О, «Ожерелье»! Нет, милая, мы — самородки. Меня нашли, когда я в баре предсказал пьяному олигарху инфаркт по цвету его ауры. Светку — когда она на раскопках начала плакать, трогая черепок, и рассказала всю биографию гончара, умершего триста лет назад. — Он пожал плечами. — Мы тут… скажем так, на спецобслуживании. Кормят, поят, не дают в обиду. Взамен — работаем. Ищем других таких же, следим за Сеятелями, иногда спасаем дураков, которые попались им в лапы.

Он говорил легко, с усмешкой, но Юлия видела — под маской цинизма скрывалась усталость. Глубокая, въевшаяся в кости.

— А ты, — Витя перевёл взгляд на Юлию, и усмешка на его лице померкла. Он прищурился, наклонил голову, словно всматриваясь в неё сквозь что-то невидимое. — Ух ты. А у тебя, подруга… свечение. Как у маленького солнца. Болезненное такое. Прямо в глазах рябит.

Юлия напряглась. Что он видит? Силу? Или что-то ещё?

Артём шагнул вперёд, голос его был резким, злым:

— Они ничего не понимают. Они не видели, что такое Сеятель. Не знают, каково это — быть его игрушкой, его будущим обедом. Они сидят здесь, в своей норе, и играют в супергероев, а там, наверху...

— А ты думаешь, мы по своей воле в этой бетонной коробке сидим? — Витя развернулся к нему, и вся лёгкость разом слетела с его лица. Осталось что-то жёсткое, больное. — Нас тоже находили. Ловили. Прятали. Просто нам повезло не стать чьим-то обедом, а попасть сюда. В общагу для психов-неудачников, которые слишком опасны, чтобы жить нормально, и слишком слабы, чтобы победить.

Повисла тишина.

Света тихо сказала:

— Мы на одной стороне. Правда.

Артём отвернулся, сжав челюсти. Лика смотрела в пол. Лев стоял у стены, сложив руки на груди, лицо его было непроницаемым.

Глеб, молча наблюдавший весь этот обмен, наконец заговорил:

— Эмоции — потом. Сейчас — карантинная зона. Витя, проводи.

Витя кивнул, снова натянул на лицо усмешку:

— За мной, товарищи беглецы.

Карантинная зона оказалась узким отсеком в дальнем конце бункера. Четыре металлические койки, тонкие матрасы, серые одеяла. Умывальник в углу, ведро вместо туалета за занавеской. Стены голые, бетонные. Одна лампа под потолком — тусклая, мерцающая.

— Пятизвёздочный отель, — буркнул Витя. — Располагайтесь. Завтра — медосмотр, тесты, вся весёлая программа. Дверь не запирается, но лучше не выходить без спроса. Люди здесь нервные. Могут и пристрелить сдуру.

Он ушёл. Дверь закрылась, и Юлия услышала тихий щелчок — электронный замок.

Врал. Дверь закрыта.

Лика рухнула на койку, уткнулась лицом в подушку и снова заплакала — уже громче, без сил сдерживаться. Артём сел на край другой койки, обхватил голову руками. Лев остановился у двери, попробовал ручку. Заперто. Он ударил кулаком по металлу — не сильно, но зло.

— Лёв, — окликнула Юлия.

Он обернулся. В глазах его было столько боли, что ей стало почти жаль его.

Почти.

— Они заперли нас, — сказала она ровно. — Как подопытных крыс.

— Это протокол, — начал он. — Карантин, безопасность...

— Протокол, — повторила Юлия и усмехнулась. Горько, без капли веселья. — Знаешь, что сказал Витя? «Слишком опасны, чтобы жить нормально, и слишком слабы, чтобы победить». Вот кто мы. Не люди. Не бойцы. Особо ценные образцы.

Лев открыл рот, закрыл. Отвернулся.

Юлия легла на койку, натянула одеяло до подбородка. Оно пахло чужим потом и стиральным порошком. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Она закрыла глаза.

Внутри, глубоко под рёбрами, ворочалась сила — тёплая, колючая, живая. Она чувствовала её постоянно теперь. Как второе сердце. Как зверя в клетке, который рвался наружу.

«Они боятся нас, — подумала Юлия. — Или того, что в нас. Витя прав. Это не убежище. Это камера для особо ценных образцов. И наша ценность измеряется только нашей опасностью».

Где-то наверху, в чёрном лесу под чёрным небом, сидел ворон на ветке и смотрел вниз.

И Юлия, засыпая, чувствовала этот взгляд — холодный, терпеливый, неотрывный.

ГЛАВА 3: «АРХИВАРИУС»

Юлия проснулась от того, что кто-то трогал её за плечо. Резко, без предупреждения — сон оборвался, как натянутая струна, и она вскочила, инстинктивно отшатываясь. Сердце колотилось, во рту — сухость, руки сами сжались в кулаки, и где-то глубоко внутри что-то вспыхнуло — горячее, готовое защищаться.

— Тихо, — голос Льва был осторожным, примиряющим. Он стоял в шаге от койки, руки поднял, показывая, что не опасен. — Это я. Глеб велел тебя разбудить. Нужно в архив.

Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. В отсеке было полумрачно — лампа под потолком горела тускло, отбрасывая жёлтые тени на бетонные стены. Лика и Артём ещё спали — Лика свернулась калачиком под одеялом, Артём лежал на спине, раскинув руки, дыхание его было тяжёлым, прерывистым. Снились кошмары.

Юлия глянула на телефон. Половина десятого утра. Хотя под землёй это не имело значения — здесь всегда была одна и та же мертвенная полутьма, один и тот же спёртый воздух.

— Зачем? — спросила она хрипло. Горло пересохло, голос звучал чужим.

— Не знаю, — Лев пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то — то ли тревога, то ли сочувствие. — Семён Семёнович просил. Он… местный хранитель знаний. Если Глеб сказал идти — лучше не спорить.

Юлия села, потёрла лицо ладонями. Кожа была холодной, липкой. Ей снился Алеф — его руки на её висках, свет, вытекающий из неё, его голос, шепчущий: «Ты всегда будешь моей». Она проснулась с ощущением, что задыхается.

— Дай мне минуту, — сказала она.

Лев кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Юлия встала, подошла к умывальнику — ржавая раковина, холодная вода, которая текла тонкой струйкой. Она плеснула себе в лицо, вздрогнула от ледяного укуса. Посмотрела в мутное зеркало над раковиной.

Отражение смотрело на неё чужими глазами. Бледное лицо, синяки под глазами, волосы спутанные, губы сухие, потрескавшиеся. Но хуже всего были глаза — серо-зелёные, всегда казавшиеся мягкими, теперь они будто заострились, стали жёстче, старше.

«Кто ты?» — подумала она, глядя на своё отражение. И не нашла ответа.

Архив находился в отдельной секции бункера, за решётчатой дверью, запертой на кодовый замок. Лев провёл её по узкому коридору, стены которого были исписаны выцветшими стрелками и номерами отсеков. Пахло плесенью и старым маслом. Генераторы гудели где-то за стенами — монотонно, навязчиво, как зубная боль.

Лев набрал код, дверь щёлкнула, открылась со скрежетом. За ней — лабиринт.

Стеллажи до потолка, забитые папками, книгами, журналами, коробками. Всё покрыто пылью — толстым, серым слоем, который поднимался облачками при каждом движении. Между стеллажами — узкие проходы, едва хватало места протиснуться боком. Освещение тусклое — одинокие лампочки под абажурами, висящие на проводах.

На столе, заваленном бумагами, картами, старыми фотографиями и странными артефактами в пластиковых коробках, сидел старик.

Маленький, сухонький, в поношенном кардигане цвета мокрого мха, из-под которого выглядывала клетчатая рубашка. Волосы седые, редкие, зачёсанные назад. На носу — толстые очки в роговой оправе, за стёклами которых глаза казались огромными, как у филина. На груди висела лупа на цепочке. Руки — тонкие, в пятнах старости, но пальцы двигались быстро, уверенно, перебирая бумаги.

Он поднял голову, когда они вошли, и улыбнулся — едва заметно, уголками губ.

— А, Ветрова, — голос его был тихим, но чётким, с интонациями человека, привыкшего говорить с книгами чаще, чем с людьми. — Дождались. Садитесь. — Он кивнул на шаткий стул напротив. — Не бойтесь, я не кусаюсь. Только знаниями подавлю.

Юлия медленно опустилась на стул. Лев остался у двери, скрестив руки на груди.

Старик отложил бумаги, снял очки, протер их краем кардигана, надел обратно. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Семён Семёнович Кравцов, — представился он. — Можно просто Семёныч. Я здесь архивариус, историк, иногда — философ поневоле. — Он развёл руками, показывая на завалы вокруг. — Всё, что мы знаем о Сеятелях, Древних, Эфире — здесь. И ещё многое, чего не знаем, но подозреваем.

Юлия молчала, не зная, что сказать. Старик улыбнулся чуть шире:

— Глеб велел вас просветить. Говорит, вы умная девочка, но понятия не имеете, во что ввязались. Это правда?

Она сглотнула, кивнула.

— Тогда начнём с простого, — Семён Семёнович придвинул к себе потрепанный блокнот, взял карандаш. — Скажите, что вы знаете об Эфире?

Юлия задумалась. Алеф говорил об этом — обрывками, метафорами. «Первичная субстанция». «Среда для силы». Но это были слова без контекста, как обломки мозаики.

— Почти ничего, — призналась она.

— Хорошо, — кивнул старик. — Честность — редкость. — Он нарисовал на бумаге круг. — Представьте океан. Неизмеримый, вездесущий. Он заполняет собой всё — воздух, землю, космос, вас, меня. Но это не материя. Это… потенциал. Среда. Эфир.

Он постучал карандашом по кругу.

— В девятнадцатом веке учёные предполагали, что свет распространяется через некую субстанцию — светоносный эфир. Потом Эйнштейн и другие опровергли это. Но они ошибались. Эфир существует. Просто он не для света. Он для сознания.

Юлия наклонилась вперёд, вслушиваясь. Старик говорил просто, но каждое слово ложилось в голову, как кусок паззла.

— Псионы, — продолжал он, рисуя маленькие точки внутри круга. — Капли этого океана. Частицы сознания. Кванты, если угодно. Они сами стремятся к структуре, к форме. К жизни. Когда рождается живое существо — растение, насекомое, животное, человек — оно начинает притягивать псионы из Эфира. Как магнит. И эти псионы формируются в… — он обвёл точки ещё одним кругом, — …душу.

Юлия вспомнила слова Алефа: «Ты — проводник. Ты можешь разговаривать с миром на языке силы». Тогда это звучало как комплимент, соблазн. Теперь — как диагноз.

— Душа, — сказал Семён Семёнович, отложив карандаш, — это уникальный узор псионов, привязанный к живому существу. Чем сильнее, ярче жизнь — чем больше эмоций, воли, осознанности — тем больше псионов притягивает душа. Обычный человек — стакан. Сильный человек — кувшин. А вы… — он посмотрел на неё поверх очков, — вы, дорогая моя, озеро.

Молчание.

Юлия чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. «Озеро». Не стакан. Озеро.

— Древние, — старик встал, подошёл к одному из стеллажей, достал папку с пожелтевшими листами. — Они первые осознали это. Около ста тысяч лет назад, может, раньше. Научились не просто притягивать псионы, а управлять ими. Одни, — он раскрыл папку, показал рисунок — фреску с изображением жрецов в ритуальных масках, — стали жрецами этого огня. Теократы. Для них сила была божественным даром, путём к слиянию с Эфиром, к вечности через духовность.

Он перевернул страницу. Другая фреска — люди в странных доспехах, с устройствами в руках.

— Другие стали инженерами. Технократы. Для них псионы были ресурсом, топливом, материалом для построения цивилизации. Они создавали машины, которые могли аккумулировать и перенаправлять пси-энергию. Шлюзы, о которых вы, возможно, слышали.

Юлия кивнула. Ритуал на вилле. Подвал-святилище. Рисунок на полу.

— А когда инженер и жрец ссорятся… — Семён Семёнович захлопнул папку, — случается Потоп. Великая Война. Двенадцать тысяч лет назад. Они разорвали мир. Буквально. Геологический катаклизм, смещение полюсов, исчезновение целых континентов. Атлантида, Лемурия — не мифы, а руины. От цивилизации Древних осталось… — он обвёл рукой архив, — вот это. Обломки.

Юлия слушала, затаив дыхание. Всё, что Алеф говорил, обретало смысл. Но жуткий, страшный смысл.

— Сеятели, — продолжал старик, возвращаясь к столу, — это победители. Вернее, выжившие. Потомки Теократов, в основном. Они ушли в соседнее измерение — Небеса, Эмпиреи, как ни назови. Там они построили свой мир, свою иерархию. А Землю… — он усмехнулся горько, — оставили как ферму. Источник пищи.

— Они не создают, — сказала Юлия тихо, вспоминая слова Алефа. — Они потребляют.

— Именно, — кивнул Семён Семёнович. — Поглощая чужие души, они не стареют, не слабеют. Их сила растёт. Они — кульминация эгоизма вселенной. Бессмертие, построенное на чужих костях.

— А Титаны? — спросила Юлия. Лев упоминал их мельком.

Старик вздохнул, снял очки, потёр переносицу.

— Проигравшие альтруисты. Малая часть Древних — идеалисты из обеих фракций — решили, что нельзя строить вечность на убийстве. После Войны они остались на Земле, пытались помочь уцелевшему человечеству. Учителя, культурные герои — Осирис, Прометей, Кецалькоатль. Мифы полны их следов. Но… — он надел очки обратно, — их силы истощились. Они не стали жертвовать людьми ради себя. Ушли. Часть — в Небеса, где их судьба неизвестна. Часть — в анабиоз где-то на Земле. Часть просто умерла.

— Они оставили нам надежду? — спросила Юлия, и в голосе её прозвучала горечь.

— Возможности, — поправил старик. — Надежда — это то, что мы сами из этих возможностей лепим.

Он открыл другую папку, достал фотографию. Юлия наклонилась ближе.

Это был снимок экрана — график, похожий на кардиограмму, но сложнее. Волны, пики, провалы. В центре — один огромный всплеск, красный, почти касающийся верхней границы.

— Это запись пси-фона Москвы в ночь вашего… инцидента на вилле Алефа, — сказал Семён Семёнович. Голос его стал тише, серьёзнее. — Видите этот пик? Это вы. А вот это, — он провёл пальцем по фону, усеянному мелкими колебаниями, — фон десяти тысяч человек в радиусе километра.

Юлия уставилась на график. Её пик был в десятки раз выше общего фона.

— Вы, дорогая, одной своей вспышкой перекрываете фон целого района, — сказал старик. — Вы не просто Бриллиант. Вы — аномалия.

Горло Юлии сжалось. Она с трудом выдавила:

— Что это значит?

Семён Семёнович сложил руки на столе, посмотрел ей прямо в глаза. За толстыми стёклами очков его взгляд был печальным, но честным.

— Это значит, что для такого, как Алеф, вы — не просто бриллиант. Вы — Эльдорадо. Клондайк. Поглотив вас, он станет сильнее, чем за последнюю тысячу лет. Возможно, сильнейшим среди Сеятелей. А для нас… — он помолчал, — вы либо величайшее открытие, либо величайшая угроза. Ковчег, в котором можно уплыть. Или бомба, которая всё уничтожит.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец.

— Я не просила об этом, — прошептала Юлия.

— Никто не просит, — ответил старик мягко. — Но судьба не спрашивает разрешения.

Юлия встала. Ноги подкашивались, голова гудела, словно её наполнили горячим воском. Всё, что она узнала за последние полчаса, давило, сжимало, не давало дышать.

— Могу я… мне нужно побыть одной, — сказала она.

Семён Семёнович кивнул:

— Конечно. Но запомните, девочка: знание — не проклятие. Это инструмент. Теперь вы знаете правила игры. А тот, кто знает правила, перестаёт быть пешкой.

Лев провёл её обратно молча. Она шла, не видя коридора, не чувствуя холодного бетона под ногами. В голове крутились слова старика:

«Озеро. Эльдорадо. Бомба».

Она вернулась в карантинный отсек. Лика и Артём уже проснулись, сидели на койках, вяло переговариваясь. Они замолчали, когда она вошла, посмотрели на неё вопросительно.

Юлия легла на койку, уставилась в потолок.

Знание не освободило её. Оно надело на неё каменное ярмо.

Раньше она боялась за свою жизнь. Теперь она должна была бояться за то, во что может превратиться её смерть.

Алеф не просто хотел её. Он жаждал её. Как наркоман жаждет дозу. Как голодный — хлеба. И он не остановится. Никогда.

А «Взор»? Глеб, Семён Семёнович, все эти люди в бункере? Для них она была ресурсом. Оружием. Может, и союзницей. Но прежде всего — средством.

Юлия закрыла глаза.

Внутри, под рёбрами, ворочалась сила. Тёплая, колючая, живая. Озеро псионов, которое всё ещё заполнялось.

«Ковчег или бомба».

ГЛАВА 4: «ИСПЫТАНИЯ»

Утром — хотя понятие «утро» в бункере было условным, время определялось только часами на телефоне и сменой дежурств — за ними пришли.

Не Лев. Двое людей Глеба — мужчина с каменным лицом и женщина с короткой стрижкой, оба в чёрной форме, без знаков различия. Они открыли дверь карантинного отсека, бросили коротко:

— Ветрова. С нами.

Юлия встала, натягивая куртку. Лика схватила её за руку:

— Куда тебя?

— Не знаю, — ответила Юлия честно. В животе ворочалось что-то холодное и тяжёлое.

Артём сидел на койке, обхватив колени. Он не поднял головы, но Юлия видела, как напряглись его плечи.

Её повели по коридору — длинному, узкому, с потрескавшимся бетоном под ногами. Генераторы гудели за стенами, низко, монотонно, вибрация проходила сквозь подошвы, отдавалась в костях. Свет тусклый, аварийный. Они прошли мимо жилых модулей, мимо импровизированной кухни, где кто-то варил кофе, мимо поста охраны, где дежурный поднял взгляд от планшета и проводил её оценивающим, холодным взглядом.

Наконец остановились перед металлической дверью с табличкой: «Отсек 7. Лаборатория. Вход ограничен».

Мужчина набрал код. Дверь с шипением отъехала в сторону.

За ней был свет — яркий, резкий, белый. Юлия моргнула, прикрывая глаза ладонью.

Лаборатория была большой, квадратной, с высоким потолком. Стены облицованы металлическими панелями, пол — бетон, покрытый серой краской. Вдоль стен стояли стеллажи с аппаратурой — мониторами, серверными блоками, какими-то устройствами с мигающими индикаторами. В углу — тепловизор на штативе, направленный в центр комнаты. На столе — планшеты, провода, датчики, похожие на те, что крепят к пациентам в больницах.

В центре стояло кресло.

Оно было похоже на стоматологическое — массивное, с подлокотниками и подголовником, обитое чёрной кожей. Но вместо лампы над ним висела конструкция из металлических дуг, усеянных датчиками, камерами, проводами. Вокруг кресла — круг из мелованной линии на полу, внутри которого нарисованы странные символы, похожие на те, что Юлия видела в архиве.

Пахло озоном, антисептиком и чем-то металлическим, горьковатым.

Глеб стоял у стола, спиной к двери, изучая что-то на планшете. Он был в белом халате поверх камуфляжной формы — сюрреалистичное сочетание врача и солдата. Когда дверь закрылась, он обернулся.

Лицо его было спокойным, непроницаемым. Глаза цвета промокшего пепла скользнули по Юлии — быстро, оценивающе, как сканер.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на кресло. Голос ровный, без эмоций. Это был не приказ. Это была констатация факта.

Юлия не двинулась с места.

— Зачем? — спросила она. Горло сухое, голос дрожит, но она держится.

Глеб отложил планшет, подошёл ближе. Он был высоким, широкоплечим, и в этом ярком свете казался ещё массивнее. Руки сложены на груди. Он не угрожал. Просто стоял. Но его присутствие давило, как атмосферное давление перед грозой.

— Будем снимать базовые показатели, — сказал он коротко. — Реакцию на стресс-факторы. Пределы. Если мы собираемся использовать вас в операциях, нам нужно знать, на что вы способны. И где ломаетесь.

«Использовать». Он сказал это так просто, как говорят «использовать инструмент». Молоток. Отвёртку. Оружие.

Юлия сжала кулаки. Внутри что-то вспыхнуло — горячее, яростное.

— А если я откажусь?

Глеб посмотрел на неё долго, без выражения. Потом пожал плечами:

— Тогда вы бесполезны. А бесполезных мы не кормим. — Пауза. — Дверь наверх открыта. Можете идти. Сеятели найдут вас за день. Максимум два.

Тишина.

Юлия смотрела ему в глаза и видела — он не блефует. Ему всё равно. Она для него — ресурс. Полезный или нет. Третьего не дано.

Медленно, стиснув зубы, она подошла к креслу и села.

Датчики были холодными. Глеб крепил их сам — на виски, на грудь, на запястья, на основание черепа. Его пальцы двигались быстро, профессионально, но каждое прикосновение было неприятным — не больно, просто чужим, вторгающимся. Юлия сидела неподвижно, сжав подлокотники так сильно, что побелели костяшки.

— Расслабьтесь, — бросил Глеб, затягивая ремень на её запястье. — Напряжение исказит показатели.

— Я в кресле, обвешанная проводами, как подопытная крыса, — ответила Юлия сквозь зубы. — Расслабиться, говорите?

Он даже не улыбнулся. Закончил с датчиками, отошёл к столу, включил мониторы. Экраны вспыхнули, на них побежали линии — кардиограмма, энцефалограмма, что-то ещё, непонятное.

— Первая проба, — сказал Глеб, не оборачиваясь. — Просто сконцентрируйтесь. Дышите ровно. Не пытайтесь использовать силу. Просто будьте собой.

Юлия закрыла глаза, попыталась дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Внутри, под рёбрами, ворочалось что-то тёплое, живое. Псионы. Озеро, как сказал Семён Семёнович. Она чувствовала его постоянно теперь — как второе сердце, как пламя, горящее внутри груди.

Мониторы запищали. Тихо сначала, потом громче.

— Интересно, — пробормотал Глеб.

Юлия открыла глаза. На экранах линии прыгали, вырисовывая высокие пики. Один из датчиков на виске стал горячим. Она поморщилась.

— Что происходит? — спросила она.

— Самопроизвольная эмиссия, — ответил Глеб, не отрываясь от мониторов. В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на интерес. Холодный, научный интерес. — Даже в состоянии покоя вы излучаете пси-энергию. Как ядерный реактор на низкой мощности. Фоновое излучение в пределах метра от вас — в десять раз выше нормы.