Когда мне будет 18,Я Умру

Было неприятно от такого падения. Пол оказался твёрдым, хоть и выглядел мягким, — первая взрослая ложь, которую Мишка узнал лично. Он снова заплакал. А потом оглянулся вокруг и наконец-то заметил, что освободился.Он замолчал. Слёзы у младенцев выключаются мгновенно: интерес всегда сильнее обиды.

Далее он просто пополз. Найди маму — так была сформулирована миссия, если бы её кто-нибудь записал. Мишка пополз сразу к взрослой кровати. Вот только кровать была высокой, и он не разглядел, что там, но знал: они есть. Он загыкал — это всё, на что был способен его голосовой аппарат, — но ответа не последовало.

Малыш решил обследовать квартиру. Может, там, за шкафом, они прячутся? Или за шторой? Он обследовал все места, где, по его данным, могли прятаться родители. Итог обследования был строг: никто не прятался нигде. Взрослые вообще оказались плохими прятальщиками — во всей квартире не нашлось ни одного, кто прятался бы хоть где-нибудь.

Зато за шторой валялась бутылочка с молоком. Мишка схватил её неловкими руками — руки у него пока работали с точностью до наоборот: хотел взять — уронил, хотел уронить — прилипло, — но в этот раз бутылочка поддалась. Он стал пить. Молоко оказалось кислым, как будто весь мир разом прокис, — и малыш тут же швырнул бутылку. Несколько глотков, впрочем, он всё-таки успел сделать, и они потом сыграют в его жизни роль, о которой он никогда не узнает.

Потом он увидел кота. Кот сидел на подоконнике и смотрел на улицу с видом человека, который давно всё понял и никому не собирается объяснять.

Мишка захотел его поймать. Кот в его картине мира значился как «пушистая мама с усами» — единственное тёплое существо в квартире, которое ещё двигалось. Вот только залезть на окно было проблематично: под окном стоял стул, но на стул не получалось залезть. Мишка попробовал четыре раза. Стул каждый раз побеждал, хотя даже не сопротивлялся.

Мишка устал и снова заплакал. Кот посмотрел на него сверху с лёгким осуждением — как старший товарищ, который не одобряет истерики, но и помочь не может, потому что не было ещё в мире кота, умевшего поднимать младенцев.

Успокоившись, Мишка продолжил ползать по пустой квартире. Он заполз на кухню, где на полу валялось что-то круглое с коричневыми вкраплениями — по данным его носа, вкусное. Он взял находку и стал посасывать, как соску. Печенье стало раскалываться по кусочку, и Мишке удалось что-то проглотить. Правда, всё равно это было несытно, а подгузник становился тяжелее.

Малыш приполз к детскому манежу — тот стоял открытым, — забрался внутрь и стал там играть. Играть в пустой квартире было странно: все игрушки как будто сдали смену и ушли. Он покидал кубики, порычал на них, простил их — и уснул прямо посреди манежа, завернувшись в собственную пелёнку, которую дёрнул и утащил на себе с кроватки.

Проснулся он в темноте.

Настоящей, глухой темноте — света в квартире больше не было. Электричество ушло так же тихо, как и взрослые: без прощания, без моргания, просто в один момент ночи перестало быть «включено». Для взрослого это была бы экономия света. Для Мишки это был конец света в миниатюре: мир отрезали от розетки.

Он заплакал — и в этот раз по-настоящему, на полную мощность, потому что темнота — единственное, чего он боялся, — накрыла его целиком.

И тут он увидел окно.

За окном светилась зелень.

Мишка знал этот свет всю свою жизнь. Сначала — с самого рождения — он смотрел на него в роддоме, и тогда это была комета, которую он изучал так же серьёзно, как взрослые изучают свои бумаги. А потом комета улетела вниз, в далёкое поле, упала — и с тех пор её свечение никуда не делось. Оно поднималось из земли мягким зелёным светом, стелилось по горизонту, дотягивалось до каждого окна и не гасло никогда. Взрослые, пока могли, называли это «инопланетный газ из метеорита». Мишка слов не знал. Он знал главное: этот свет не выключается. Он не зависит от розетки. Он висит в небе, как большой ночник, который кто-то вежливо оставил включённым на всю планету.

Мишка перестал плакать. Он дополз до окна, встал на ноги,положив руки на стул — и посмотрел. Зелёный свет лежал на его ладонях, на полу, на упавшей погремушке. Он не грел, но был.

Так Мишка впервые в жизни понял самую взрослую вещь: некоторые вещи заканчиваются, а некоторые — нет. Электричество кончилось. Тишина осталась. Но и зелёный свет тоже остался.

В ту ночь он заснул на полу у окна, под зелёным свечением, и снился ему двор, в котором никого не было, но почему-то было не страшно.

Утро началось с подгузника.

Мишка попытался снять подгузник-трусики. У него не вышло — трусики держались с упорством, на которое не был способен ни один взрослый. Но потом он в течение дня так ползал, крутился и подтягивался, что трусики растянулись и сами сползли — по своему расписанию, никуда не спеша. Мишка остался в одной маечке и почувствовал себя свободным. Двор, конечно, об этом узнает позже.

Голод становился сильнее, а хватка — слабее. Мишка снова вернулся к окну. Кот всё ещё сидел там и смотрел на улицу. В этот раз Мишка проявил хитрость: он подтянулся по стулу, как по лестнице, — на этот раз стул сдался, — затем вскарабкался на подоконник и попытался схватить кота за хвост.

Кот вырвался. Более того — кот посмотрел на Мишку, потом на открытое окно, а потом сделал то, чего Мишка не ожидал: кот спрыгнул вниз, и остался сидеть там, глядя наверх.

Будь это взрослый, он бы понял: кот зовёт. Но Мишка был младенцем, а у младенцев нет перевода с котского. Он просто увидел: кот внизу. А внизу — интересно.

Он перелез на раму — и тут рама, старая и разболтанная, качнулась под его весом. Мишка не полетел вслед за котом, как он потом в своих мыслях будет объяснять. Он просто потерял равновесие. Рама выскользнула, и мир повернулся: небо, двор, зелёное свечение — всё оказалось внизу, а он — в центре этого всего.

Мишка угодил в мусорный бак — в тот, где лежали мешки с чем-то мягким. Удара он особо не почувствовал: мешки приняли его, как перина. Бак с грохотом упал — этот звук во дворе услышали бы все, будь там хоть кто-то, кто мог бы услышать. А вокруг стояли только взрослые статуи — и никто не повернул головы.

Мишка испугался и плакал. Он не понимал, где он и что с ним случилось, но понимал, что наверх ему уже не вернуться. Потом он выполз из бака как ни в чём не бывало — младенцы умеют перезагружаться быстрее всех существ на свете, — отряхнулся, как умел, и стал исследовать большой мир, трогая и пробуя всё на вкус.

Вкус у большого мира был разнообразный. Что-то было невкусным,а что-то было невозможно взять в рот,но кое-что съедобное попадалось — чтобы пососать. Например, чей-то большой упавший леденец (Мишка так и не узнает, что он лежал там уже два дня и побывал в компании трёх голубей) или кусок булки, откушенный кем-то — по-видимому, тем же самым кем-то, кто уронил леденец.

Вскоре после булки Мишка понял великую истину: это нужно жевать. Он жевал. Он давился. Он выплёвывал. Потом снова брал — потому что голод — не консультант по манерам. Булка проиграла эту битву: половина осталась в Мишкином животе, половина — во дворе, на совести голубей.

На улицах вокруг двора стояли неподвижные люди, а где-то сидели. Мишка подползал к ним — потому что ползти можно только к кому-то, — дёргал за штанину, за палец, за рукав. Никто не обращал на малыша внимания, и это было обидно вдвойне. Обычно незнакомцы ему улыбались. А тут — никакой реакции. Они даже не злились.Если бы взрослый Злился, Мишка бы понял: он много раз видел, как взрослые злятся. А вот молчать — не понимал. Молчание было хуже любой строгости.

В этот день двор впервые познакомил его с тем, что взрослый мир не только не отвечает — он вообще не двигается. Мишка ещё не знал слова «мир» и слова «статуя». Он знал только одно: все большие молчат, а он один.

Тут он и заплакал — впервые во дворе, не в квартире, и это было страшнее.

Днём — когда солнце поднялось и стало жарко — во дворе случился абсурдный момент, который Мишка потом опишет, если научится говорить, так: «Телефон кричал, а никто не вставал».

На лавочке рядом с каким-то взрослым-статуей лежал телефон. Телефон зазвонил. Громко, бодро, с мелодией из мультфильма, который Мишка смотрел наверное в прошлой жизни, ещё до кометы. Он зазвонил и звонил — раз, второй, третий, — как будто на другом конце был кто-то живой, кто-то, кто не знал, что звонить больше некому.

Мишка замер и слушал. Мелодия играла. Телефон не отвечал сам себе. Взрослый на лавочке не брал трубку. Мишка подполз к телефону, взял его обеими руками — телефон оказался тёплым от солнца.Он поднёс его к уху, как видел это сто раз у мамы.

— Алё? — не сказал он, потому что не умел.

Телефон перестал звонить. Мишка положил его обратно на лавочку — аккуратно, как ему казалось, — и посмотрел на статую рядом с ним с укором: тебе звонили, а ты даже трубку не взял.

А потом он увидел живую собаку.

Она появилась из-за гаражей — большая, лохматая, с ошейником, и явно им заинтересовалась. Подошла. Понюхала. Облизала — Мишка замер от неожиданности, а потом засмеялся: было щекотно и как-то приятно. Собака легла рядом — прямо на асфальт, боком,но Мишка не понял зачем.

Это была кормящая собака.

Мишка смотрел на неё так, как смотрят на чудо: сначала не веря, потом веря. Он услышал тихое посапывание — а где-то за гаражом скулили щенки. Собака встала и пошла туда. Мишка пополз за ней — теперь уже не из любопытства, а из нужды, из инстинкта, который знал больше него самого.

Там, за гаражами, он впервые увидел, как собака кормит щенков. И решил сам пристроиться — без спроса, без размышлений, просто потому что голод и запах говорили громче любых правил приличия, которых он ещё не знал.

Это было вкуснее любой съедобной вещи, попавшейся ему на пути за эти дни.

Собака не отогнала. Она только понюхала его макушку, вздохнула — с тем особым вздохом, каким вздыхают существа, принимающие в свою семью ещё одного, — а потом сильнее прижаласьк Мишке,чтобы греть как и щенков.

Мишке было тепло. И только над далёким полем, где когда-то упала комета, поднималось и стелилось зелёное свечение — то самое, которому когда-то сказала пятилетняя девочка: «Прилетай скорее. Только веди себя хорошо».

Комета прилетела. Хорошо себя не вела. А её свечение осталось — и теперь каждую ночь светило всем детям мира, как ночник, который никто не выключал.

Мишка не знал про поле, про газ и про ночник. Он знал только, что тепло — это собака, свет — это зелень в небе, а тишина — это всё остальное.

И где-то в этот самый вечер, с другого конца района, к двору с гаражами шёл ещё один ребёнок — тот, кто услышал скулеж щенков и голос маленького человека среди всех больших молчащих статуй.

Но это уже будет другая глава.