Измена. Ты предал нас дважды

- Мам, а почему ты грустная? - спросила Даша, прижимаясь ко мне.

- Я не грустная, солнышко. Я просто… думаю.

- А о чём?

- О том, как я тебя люблю, - поцеловала её в нос, и она рассмеялась.

Хорошо, что дети не видят того, что прячут взрослые за улыбкой.

Родительский дом встретил меня запахом пирогов и осенней листвой. Мама выбежала на крыльцо, ещё в фартуке, с распростёртыми объятиями.

- Наташа! Ой, а мы и не ждали! - она обняла меня так крепко, что на секунду я забыла, где нахожусь. - А где Артём? Почему не предупредила?

- В командировке, - я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. - У него срочные дела, а у меня отпуск. Вот, решили к вам на недельку.

- Ну и правильно! - отец вышел из гаража, вытирая руки ветошью. - А мы как раз печь растопили, баньку хотите?

- Дедушка! - дочка бросилась ему на шею, и он закружил её, смеясь.

Я стояла на крыльце и смотрела на эту картину, и сердце разрывалось, потому что здесь, в этом доме, всё было настоящим – любовь, забота. Никакой лжи. Мне стало стыдно, что я привезла сюда свою боль, как заразу.

Мама, конечно, почувствовала неладное сразу. От неё невозможно что-то скрыть, но первые пару часов не задавала вопросов. Накрыла на стол, достала варенье, напоила чаем. Расспрашивала про Дашку, про сад, про погоду в городе. Я отвечала односложно, боясь, что если начну говорить больше — голос дрогнет.

При этом всё время отвлекалась: смотрела в окно, на берёзы, на дорогу, и постоянно думала об Артёме. Меня аж передёрнуло.

- Наташ, - мама поставила чашку, - ты чего?

- Всё нормально, мам. Просто устала.

- У тебя глаза красные. Ты плакала?

- Нет, - соврала я, отводя взгляд. - Аллергия, наверное.

Мама ничего не сказала, только посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Тем самым, от которого невозможно спрятаться, но я хотя бы попыталась.

День тянулся медленно. Мы гуляли с Дашей по огороду, собирали яблоки, кормили соседского кота. Я смеялась, когда дочка пыталась поймать бабочку, и чувствовала, как внутри всё кипит: гнев, обида и страх. Особенно последнее, потому что ещё не представляла, что будет дальше.

Вечером, когда дочь устала и уснула в маленькой комнате, которая раньше была моей, я вышла на кухню. Села у окна, обхватив кружку с остывшим чаем, и уставилась в темноту. Где-то там моя жизнь разбилась вдребезги, а я сижу здесь, делаю вид, что всё в порядке.

В дверях скрипнула половица. Я обернулась. Мама стояла на пороге, босая, в банном халате, с взъерошенными волосами. В руках — две кружки. Она поставила одну передо мной и села напротив.

- Я свежий заварила, - сказала она тихо. - Твой любимый, с бергамотом.

- Спасибо, - я взяла кружку, но греть ладони о неё было больно. Слишком горячая.

Мама молчала и просто смотрела на меня. Я знала этот взгляд. Он означал: «Я жду, но не тороплю. Я здесь. Я никуда не уйду». И в этой тишине что-то во мне сломалось. Окончательно.

- Мам, - голос мой дрогнул, - а ты когда-нибудь чувствовала, что живёшь не свою жизнь?

- Чувствовала. Когда твой отец пропадал на работе, а я оставалась с тобой, маленькой, и думала: а где же он? Почему я одна?

- И что ты делала?

- Ждала и злилась. А потом… - она вздохнула, - потом научилась говорить. Не кричать, а именно говорить, потому что молчание убивает всё, кроме боли.

У меня задрожали руки.

- А если сказать не получается? Если ты боишься, что после правды ничего не останется?

Мама отставила кружку. Посмотрела на меня в упор.

- Дочь, - она произнесла это тихо, но твёрдо. - Сердце моё не на месте с утра. Я вижу, что ты не в себе. Вижу, что улыбаешься через силу, что смотришь в пустоту. И я знаю: если женщина уезжает к родителям в отпуск, а мужа с ней нет — значит, случилось что-то серьёзное. Говори. Не надо врать, что всё хорошо.

Глава 8

Я смотрю на мамино лицо — оно спокойное, но глаза выдают всё. Она чувствует мою боль за версту, даже если прячу её за улыбкой, шутками, и фразой «всё нормально». Сейчас от неё невозможно спрятаться.

- Мам, ну правда, всё хорошо, - говорю я, но голос предательски дрожит. - Просто устала: работа, Даша, отпуск… нервы ни к чёрту.

- Наталья, - мама произносит моё имя так, как умеет только она: мягко, но твёрдо одновременно. - Я родила тебя двадцать девять лет назад. Я видела тебя в любом состоянии: когда ты радовалась, плакала, когда у тебя была температура под сорок и ты бредила, так что не надо мне врать, пожалуйста.

Я сжимаю кружку так сильно, что пальцы белеют. Чай ещё очень горячий, но я всё равно подношу его к губам, делаю глоток. Горло сжимается, и я с трудом проглатываю.

- Мам…

- Что он сделал? - спрашивает она прямо.

Я опускаю взгляд и смотрю на свои руки, на тонкие прожилки вен. А внутри всё переворачивается, потому что я не могу ей сказать. Не могу произнести это вслух, потому что, если я скажу, значит, это станет окончательно по-настоящему реальным.

- Наташа, - мама накрывает мою ладонь своей, такой тёплой и родной. - Я не отстану. Ты же знаешь меня. Мы можем сидеть здесь хоть до утра. Я буду молчать и ждать, сколько понадобится, но я не уйду, пока ты не расскажешь.

- А если я не хочу говорить? - шепчу я.

- Тогда я скажу за тебя, - она вздыхает. - Артём тебя обидел. Сильно. Может быть, даже изменил. Или… что-то хуже. Я права?

Я поднимаю глаза. В них стоят слёзы, но я ещё держусь из последних сил.

- У него есть сын, - выдавливаю я, и каждое слово даётся мне с трудом. - Мам, у него есть сын. Мальчик. Ему… я даже не знаю, сколько ему. Я не спросила. Я ничего не знаю.

Она не моргает. Лицо её не меняется, только рука на моей ладони становится чуть тяжелее.

- Сын, - повторяет она медленно. - От другой женщины?

- Да. - Я киваю, и слёзы, наконец, текут. - Он сказал, это была ошибка. Один раз. И она родила. А он… он всё это время скрывал. Оплачивал реабилитацию, приезжал к ним, врал мне про командировки, про задержки на работе. Годами, мам!

Я уже не контролирую голос, когда слова вырываются наружу.

- И знаешь, что самое страшное? - всхлипываю я. - Он не считает, что сделал что-то плохое! Он сказал мне в глаза: «Это моя жизнь. Тебя это не касается». Ты представляешь? Семь лет брака, общая дочь, а он говорит — не касается!

Мама молчит несколько секунд. Я смотрю на неё сквозь пелену слёз и жду. Но чего? Приговора? Осуждения? «А я тебе говорила»? Или «надо было лучше выбирать мужа»? Но она ничего такого не говорит.

- А мальчик? - спрашивает она тихо. - Что с ним? Ты сказала — реабилитация. Он болен?

Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, всхлипываю.

- Он… инвалид. Артём сказал, родился с патологией. Не ходит, наверное. Или ходит плохо, я не знаю. Ему нужны операции, курсы лечения. Дорогие. Артём оплачивает. И вчера вечером… - голос ломается, - вчера вечером, когда мы разговаривали, позвонила его мать. Она плакала, казала, что мальчик кричит, бьётся головой об стену, зовёт папу. И Артём… он уехал.

- Сразу? - уточняет мама.

- Сразу, - шепчу я. - Даже не задумался. Собрался и уехал. Сказал, что на пару дней, и что потом мы подумаем, как нам быть дальше.

Мама откидывается на спинку стула, смотрит в потолок. В комнате тихо — только сверчок за окном и моё прерывистое дыхание.

- А ты что ему сказала?

- Ничего. Сказала — езжай, сын тебя ждёт.

- И он уехал.

- Да.

Мама качает головой. Не осуждающе, а как-то… устало. Будто сама с кем-то спорит.

- Наташ, - говорит она наконец. - А ты знаешь что-нибудь про эту женщину? Как её зовут? Где они живут? Сколько лет мальчику?

На что я лить отрицательно мотаю головой.

- Ничего. Я даже не спросила. В тот момент… мам, у меня в голове была одна мысль: он мне всё время врал. Я даже не смогла выяснить никаких деталей. Просто… рассыпалась.

- Шок — это нормально, - мама кивает. - Так организм защищается. Ты не виновата, что не задала вопросы. В таком состоянии вообще трудно соображать.

- Но я должна была узнать всё, - шепчу я. - А вместо этого просто разревелась, собрала вещи и уехала сюда, как трусиха.

- Ты не трусиха, - мама строго смотрит на меня. - А мать, которая увезла дочь от скандала. Женщина, которая взяла паузу. Это не трусость, а мудрость.

Я качаю головой, не веря ей. Но в груди становится чуть теплее.

- Вот как мне быть теперь? - спрашиваю я. - Вернуться и ждать, пока он приедет? Делать вид, что ничего не случилось? Или… собрать вещи и уйти?

Мама не отвечает сразу. Она встаёт, идёт к плите, ставит чайник. Достаёт из шкафа баночку с травами — ту самую, которую собирает сама, сушит, заваривает, когда у кого-то болит душа. Я смотрела, как она заваривает, и чувствую себя маленькой девочкой, которая разбила коленку и прибежала к маме за утешением.

- Вот что я тебе скажу, - мама садится обратно, ставит передо мной новую кружку. - Предательство прощать нельзя, ни в каком виде. Даже если он считает это чем-то другим и говорит, что любит тебя и дочку, даже если он платит за реабилитацию чужого ребёнка.

- Он не чужой, - тихо возражаю я. - Он его сын.

- Для тебя — чужой, - отрезает мама. - Ты о нём ничего не знаешь. Артём принёс его в вашу жизнь, даже не спросив, готова ли ты к этому. Он лишил тебя выбора. Это не любовь, Наташа, а эгоизм.

Я молчу, потому что не могу спорить, ведь она права.

- Я не хочу так жить, - выдыхаю я. - Мам, я просто не смогу так. Каждое утро просыпаться и думать: а он там? А он с ними? А он врёт мне снова? Это… это сведёт меня с ума.

- Значит, не надо так жить, - просто говорит мама.

- Ты предлагаешь уйти? - я смотрю на неё, и внутри всё замирает, хотя думала об этом и не раз.

- Я предлагаю не принимать решений сейчас, - мама накрывает мою руку своей. - Ты у нас на неделю. Хорошо? Посмотрим, как Артём будет себя вести эти дни. Будет ли он звонить тебе? Интересоваться дочерью. Будет ли он просить прощения или сделает вид, что ничего не случилось?

- А если не будет?

- Тогда ты получишь ответ на свой вопрос, - пожимает плечами мама. - Если человек не борется за семью — значит, семья ему не нужна.

Я отворачиваюсь к окну. В темноте отражается моё лицо — бледное, опухшее от слёз, с красными глазами.

- А что, если он будет звонить, просить прощения, говорить, что любит, обещать, что всё наладится? Я же знаю себя. Ведь поверю ему снова, а потом он снова уедет к ним, и я снова буду сидеть и ждать.

- Тогда ты должна понять одну вещь, - мама наклоняется ко мне, заглядывает в глаза. - Ты не обязана терпеть и прощать. Ты имеешь право на злость, боль и желание уйти. Это не делает тебя плохой женой или матерью. Ты всего лишь человек, которого предали.

Я сжимаю её руку, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам.

- Я так боюсь, мам, - признаюсь я шёпотом. - Что если уйду — не справлюсь одна, или что Даша будет страдать. А может быть, я пожалею о своём решении. А если останусь — сойду с ума от недоверия, и тоже начну сожалеть.

- Это нормально — бояться, - мама гладит меня по голове, как в детстве. - Но ты не одна. У тебя есть я, отец, друзья. И даже если ты решишь уйти — мы поможем.

- Папа… - я сглатываю. - Он не должен знать. Ведь отец его любит. Он не переживёт, если узнает, что Артём… что он…

- Я ничего не скажу отцу, - кивает мама. - Ты сама решишь, когда и как рассказать.

- Спасибо, - шепчу я.

- Не за что. - Она обнимает меня, и я утыкаюсь носом в её плечо, пахнущее стиральным порошком и пирогами. - Ты моя дочь, и я всегда буду с тобой, чтобы ты не решила.

Мы сидим так несколько минут. Я плачу, а она молча гладит меня по спине, не говоря ни слова, потому что иногда лучшая поддержка — это просто быть рядом.

- А сейчас иди спать, - наконец говорит мама. - Уже за полночь. Внучка проснётся рано, тебе нужны силы.

- Я не усну, - качаю головой.

- А ты попробуй. - Она встаёт, забирает пустые кружки. - Ляг, закрой глаза. Если не получится — хотя бы полежишь и отдохнёшь.

Я послушно встаю, иду в свою старую комнату. Мама останавливает меня в дверях.

- Наташ, - зовёт она.

- Да?

- Ты молодец, что приехала и не осталась там одна. Это самое правильное, что ты могла сделать.

Я киваю, не в силах говорить. Ухожу, прикрыв за собой дверь.

Я ложусь на узкую кровать, смотрю в потолок. В комнате пахнет деревом и старыми книгами — запах моего детства. Закрываю глаза и думаю.

Об Артёме. О том, как он сейчас там, с ними. Сидит рядом с мальчиком, которого я не знаю. Держит его за руку, успокаивает, а может быть, и не сидит. Возможно, он уже спит, убаюканный чужим голосом и заботами. Я сжимаю кулаки под одеялом.

- Я не прощу, - шепчу я в темноту. - Никогда.

Но в сердце что-то ноет, тянет, болит, потому что я всё ещё его люблю и семь лет нельзя вычеркнуть за один день. Артём — отец моей дочери, а я до сих пор надеюсь на чудо, которого не будет.

За окном тихо шумит ветер, где-то в доме тикают часы. А я лежу и смотрю в темноту, чувствуя, как внутри меня медленно, но неумолимо что-то умирает.

Глава 9

Семь дней. Я считала каждое мгновение, что молчал телефон.

В первый день я ещё надеялась, думала: ну конечно, он занят. Мальчику же плохо, Артём позвонит, как только всё уладится. Он же обещал — на пару дней. Вернётся, и мы поговорим.

На второй день надежда начала трещать по швам. Я ловила себя на том, что смотрю на телефон каждые пять минут. Проверяю, не пропустила ли звонок. Вдруг звук выключился? Вдруг сеть не ловит? Но нет. Экран был пуст, а комнату заполняла лишь тишина.

На третий день я не выдержала. Взяла телефон, нашла его номер. Палец дрожал над кнопкой вызова. Сердце колотилось где-то в горле.

Гудки сменяли друг друга.

- Абонент не отвечает, или находится вне зоны действия сети. - сказал механический голос.

Я сбросила и набрала снова, но результат был тем же.

«Может, что-то с мальчиком. А, возможно, он просто не хочет со мной говорить» - пронеслось тогда в моих мыслях.

Я отложила телефон и уставилась в окно. За ним было серое небо, моросящий дождь и моя разбитая жизнь.

На четвёртый день я снова позвонила. И в этот раз он сбросил звонок. Я смотрела на экран, где высветилось: «Вызов завершён», и не верила своим глазам. Артём видел, что я звоню, и намеренно нажал «отклонить».

В груди что-то оборвалось. И тут же вспыхнуло — жаркое, злое, неуправляемое. Я набрала снова. Короткий гудок и сразу — «Абонент временно недоступен».

Он отключил телефон.

Я смотрела на экран, и внутри меня что-то умерло. Не надежда, она уже умерла днём раньше. Что-то другое - вера в то, что он когда-то меня любил, и что наши семь лет что-то значили.

Но на пятый день я снова набрала. Не хотела, запрещала себе, но внутри сидела какая-то глупая, отчаянная надежда, что, может быть вчера была ошибка, или у него села батарея. Но телефон был отключён. Я слушала этот механический голос, который сообщал, что абонент недоступен, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Мне было стыдно за себя, свою слабость, за то, что я позволяю ему так с собой обращаться.

На шестой день я не звонила. Запретила себе даже смотреть в сторону телефона, что лежал в комнате на столе. Но ночью проверила его. Артём не звонил и не писал.

И сегодня, на седьмой день, вновь взяла телефон. Я сидела на крыльце, смотрела, как Дашка играет в песке. И в этот момент услышала шум мотора. Я вскочила и побежала к калитке, забыв про всё на свете. Неужели Артём решил приехать?

Я распахнула калитку и замерла.

Из старого, потрёпанного седана вышла женщина. Стройная, с короткой стрижкой, в джинсах и ярко-красной куртке. Она поправила солнцезащитные очки и улыбнулась.

- Ира? - выдохнула я, и ноги подкосились.

- Привет, подруга, - она раскинула руки, и я бросилась в её объятия.

- Как ты... - я всхлипнула, хотя не плакала. - Как ты узнала?

- Мама твоя позвонила, - Ира отстранилась, заглянула мне в глаза. - Сказала: «Ирочка, приезжай, Наташа себя неважно чувствует». Я и приехала. Четыре часа на трассе, между прочим. Ты меня задолжала.

- Спасибо, - прошептала я. - Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.

- Представляю, - она взяла меня под руку. - Пойдём, рассказывай. И не вздумай врать, что всё хорошо. У тебя глаза опухшие. Ты плакала.

- Не плакала, - соврала я.

- Врёшь, - усмехнулась Ира. - Но это потом. Сначала — лес.

- Лес? - не поняла я.

- Грибы, - она кивнула на корзинки, которые мама уже вынесла на крыльцо. - Твоя мама сказала, что тебе надо проветриться. И я с ней согласна.

Мы зашли в дом. Мама обняла Иру, расцеловала в обе щёки.

- Ирочка, умница, что приехала. Я пирогов напекла, вечером посидите.

- Спасибо, тёть Свет, - Ира чмокнула маму в ответ. - Мы сначала в лес, ладно? А потом с удовольствием.

- Идите, идите, — мама махнула рукой. - Дашку я постерегу.

Мы взяли корзинки и ушли.

Лес встретил нас тишиной, сентябрьским запахом прелых листьев, грибов и влажной земли. Где-то стучал дятел, в кустах шуршало что-то мелкое и пугливое. Мы шли молча. Я смотрела под ноги, переступала через корни, собирала попавшиеся грибы — какие-то червивые, мелкие, неважные. Ира шла рядом и молча ждала.

- Ну? - сказала она, когда мы углубились в лес. - Выкладывай.

- Что выкладывать? - сделала вид, что не понимаю.

- Всё, - она остановилась, повернулась ко мне. - С самого начала. И не смей врать. Я вижу, что ты на пределе.

Я вздохнула. Прислонилась к берёзе. Смотрела вверх, на небо, которое виднелось сквозь кроны. Молчать смысла не было, поэтому и рассказала всё на одном дыхании. Ира молчала и смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

- Ты шутишь? - спросила она наконец.

- Нет.

- Господи, - Ира присела на пенёк, закрыла лицо руками. - Наташка... как ты вообще?

- А как я могу? - я села рядом, потому что ноги больше не держали. - Меня разрывает на части. Я то ненавижу его, то хочу, чтобы он вернулся. И вообще, чтобы всего этого не было. Я не знаю, что я чувствую.

- А он что? - Ира подняла голову.

- Он уехал, - я пожала плечами. - В тот же вечер ему позвонили, сказали, что сыну плохо. И он уехал. Сказал — на пару дней. И пропал.

- Как пропал?

- А вот так, - я развела руками. - Ни звонка, ни сообщения. Звонила ему несколько раз за эту неделю.

- И?

- Сначала не брал. Потом сбросил. Потом телефон отключил.

- Он отключил телефон? - переспросила Ира. - То есть он специально?

- Не знаю, Ир, - я устало покачала головой. - Специально или случайно, мне уже всё равно.

- Не всё равно, - она взяла меня за руку. - Я вижу. Тебе не всё равно. И что ты будешь делать дальше?

- Съеду, - сказала я твёрдо.

- Съедешь?

- Да. Сниму квартиру. Недалеко от сада и от работы, чтобы Дашка ходила в тот же сад, и я успевала её забирать.

- Ты серьёзно? - Ира смотрела на меня, и в её глазах смешались удивление и восхищение.

- Никогда не была серьёзнее, - я посмотрела ей в глаза.