Старушка пошла в разнос

Дома бабушка напоила меня чаем с мятой и заставила съесть два пирожка.

— Бабуль, — сказала я, когда чашка опустела. — А почему ты раньше мне ничего не говорила? Ну, что ты... это всё... делаешь?

Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом.

— А ты бы поверила?

Я подумала.

— Наверное, нет.

— Вот и я так думала, — она вздохнула. — А теперь — поверишь. И это хорошо. Потому что мне, Аня, — она понизила голос, — осталось недолго. Я чувствую. Оно чувствует. Скоро оно придёт по-настоящему. И тогда...

Она не договорила. Просто встала и начала убирать со стола.

— Ложись, — сказала она. — Завтра встаём рано. Будем учиться соль заговаривать. И топор держать. И главное... — она обернулась, — главное, Аня, научиться не бояться. Потому что страх — это то, чем оно питается. Запомни: боишься — значит, кормишь.

Я легла. Долго смотрела в потолок. Слушала, как за окном ветер шуршит в берёзах.

А потом услышала.

Далеко-далеко, из леса, донёсся голос. Женский. Красивый. Он пел колыбельную. Ту самую.

Только теперь я разобрала слова:

«Спи, усни... я приду... посчитаю... раз... два... три...»

Я натянула одеяло на голову и зажмурилась.

А в соседней комнате бабушка что-то бормотала во сне. И в этом бормотании я различила одно слово, повторяемое снова и снова:

— Не успеваю... не успеваю... не успеваю…

Глава 5. «Наука ведьмовства, или Как я училась не бояться»

Утро началось с того, что бабушка вылила мне на голову ведро холодной воды.

Я заорала, подскочила на раскладушке и увидела её — стоит в дверях летней кухни, ведро в руке, лицо невозмутимое.

— Вставай, городская. Уже шесть.

— Бабуль, ты чего?! — я отплёвывалась, отряхивалась, а вода текла за шиворот. — Я же сплю!

— Спать будешь, когда помрёшь, — отрезала она. — А пока живая — учись. Умывайся, одевайся, выходи во двор. Пять минут.

Через пять минут я стояла посреди двора, мокрая, злая и в телогрейке не по размеру. Бабушка расхаживала передо мной, как сержант перед новобранцем.

— Первое, — сказала она. — Ведьма — это не та, кто в чёрном ходит и заклинания читает. Ведьма — это та, кто знает, где граница. Где своё, а где чужое. Где можно, а где нельзя. Поняла?

— Не совсем.

— И не надо пока, — согласилась она. — Поймёшь, когда оно тебя за ногу цапнет. — Она сунула мне в руки мешочек с чёрной солью. — Держи. Смотри.

Она взяла щепотку и растёрла между пальцами.

— Соль — она как замок. Насыпал — закрыл. Правильно насыпал — намертво закрыл. А неправильно — только раздразнил. Смотри, как надо.

И она начала учить.

Час мы отрабатывали бросок. Не просто «взять и кинуть», а «взять, зажать, почувствовать, развернуться и бросить». Бабушка заставляла меня кидать соль в старый пень, который стоял посреди двора. С пяти шагов. С десяти. С закрытыми глазами. Через плечо. Левой рукой. С разворота.

— Ты не в цель бросаешь, — приговаривала она. — Ты бросаешь в то, что за целью. В тень. В пустоту. В то, что там прячется. Поняла?

— Нет.

— И не надо. Руки сами запомнят. Повторяй.

К полудню у меня отваливалась правая рука, а соль была везде — в волосах, в карманах, в ботинках. Пень стоял обсыпанный белым, как будто его облили сгущёнкой.

— Ладно, — сказала бабушка. — Соль — на сегодня хватит. Теперь — топор.

Я попятилась.

— Бабуль, я не умею...

— А я умею. Научу. — Она вручила мне топор. Тяжёлый, зараза. Я его еле удержала двумя руками. — Держи не как городская — не за самый край. Вот так. Хват — как у мужика, который дрова колет. Чувствуешь?

— Чувствую, что он тяжёлый.

— Привыкнешь. — Она встала рядом. — Теперь главное. Слушай сюда, Аня. Топор — он не для того, чтобы рубить. Он для того, чтобы обозначить. Поняла? Ты им как бы говоришь: здесь моя земля. Здесь я хозяйка. — Она обвела рукой двор. — Вот тут — моё. Вот тут — не моё. Топор показывает границу. И если ты его правильно держишь и правильно бьёшь — оно эту границу видит. И не суётся.

— А если всё равно сунется?

— Тогда бьёшь сильнее, — пожала плечами бабушка. — И солью. И ещё кое-чем. Но это потом.

Она показала, как бить. По земле. Плашмя. Коротко, резко, с оттяжкой. Как будто забиваешь невидимый колышек.

— Три раза, — сказала она. — Не два, не четыре. Три. Потому что раз — это «здравствуй», два — это «я тут», три — это «пошёл вон». Запомнила?

— Три, — повторила я.

— Молодец. Теперь сама.

Я била. Первый раз — чуть не выронила топор. Второй — попала себе по ноге плашмя (синяк обеспечен). Третий — вроде получилось. Бабушка кивнула.

— Сойдёт для первого раза. — Она забрала топор. — Теперь — самое важное. Садись.

Я села на крыльцо. Бабушка села рядом, кряхтя и растирая поясницу. Достала из кармана семечки, протянула мне. Мы сидели, щёлкали семечки, и она говорила.

— Аня, ты вот думаешь, наверное: бабка сбрендила, топором машет, соль кидает. А я тебе так скажу. — Она сплюнула шелуху. — Всё это — ерунда. Соль, топор, заговоры — это инструменты. Как молоток у плотника. А главное — вот тут. — Она постучала себя по лбу. — И вот тут. — Постучала по груди. — Голова и сердце. Если голова ясная, а сердце не дрожит — ты сильнее любого прохвоста. А если дрожит — никакой топор не поможет.

— А как сделать, чтобы не дрожало?

Бабушка усмехнулась.

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

— Вот и я не знала, когда твой дед меня учил. — Она посмотрела куда-то вдаль, за огород. — Он мне говорил: «Зоя, ты не бойся его. Он же как таракан. Чем больше боишься, тем больше он растёт. А перестанешь бояться — он скукожится и уйдёт». Я тогда молодая была, глупая. Думала — как это, не бояться? Он же страшный. А он мне: «А ты его представь в кальсонах и с галошами».

Я фыркнула.

— В кальсонах?

— Ага. — Бабушка ухмыльнулась. — Деда мой выдумщик был. Говорил: «Ты его бойся, но не до смерти. Бойся так, как кота соседского боишься — ну, что он тебе в сметану лапу сунет. А не так, как смерти бойся». Вот и весь секрет.

Она встала.

— Ладно. На сегодня хватит теории. Пошли обедать. А вечером — практика.

— Опять ночью? — у меня внутри всё сжалось.

— Опять ночью, — подтвердила бабушка. — Только теперь не к колодцу. Теперь — к лесу. Оно там гнездо вьёт. Надо посмотреть, что оно там накрутило.

— А если оно... ну... нападёт?

— А ты соль взяла?

— Взяла.

— Топор возьмёшь?

— Возьму.

— Ну и всё тогда, — бабушка улыбнулась. — Не боись, городская. Прорвёмся.

Обед прошёл спокойно. Борщ, картошка с укропом, компот. Кот Васька крутился под ногами, выпрашивал сметану. Всё было так по-домашнему, что я почти забыла, что ночью мы идём в лес, где живёт что-то, что поёт колыбельные и считает нас.

Почти.

А потом, когда я мыла посуду, в окно постучали.

Я обернулась. За стеклом стояла тётя Люба. Бледная, растрёпанная, глаза круглые.

Я открыла окно.

— Ань, — прошептала она. — Ань, беда-то какая... У Петровых корова... — она всхлипнула. — Корова мычит. С утра мычит. Не по-коровьи. По-человечьи мычит. Как будто сказать чего хочет.

Бабушка за моей спиной тяжко вздохнула.

— Началось, — сказала она. — Раньше срока.

Глава 6. «Корова, которая слишком много знала»

До Петровых мы добежали за пять минут. Бабушка, несмотря на свои семьдесят восемь и поясницу, неслась так, что я еле поспевала. Топор она на этот раз несла в руке, не пряча. И, честно говоря, встречные соседи шарахались в стороны.

У калитки Петровых уже стояла толпа. Тётя Люба, дядя Гриша с ружьём (правда, ружьё у него было старое, ещё дедовское, и я сильно сомневалась, что оно стреляет), трое пацанов из соседнего дома, ещё какие-то бабки в платках. Все галдели, перебивая друг друга.

А из сарая доносилось:

— Ма-а-а-а... ма-а-а-а... — Голос был низкий, протяжный, с какими-то всхлипывающими нотками. Как будто корова пыталась заплакать. — Ма-а-а-а... Ма-а-а-а-ма...

Тётя Люба перекрестилась.

— Вот! Слышите?! Мамой зовёт! Зо-о-оя! — она увидела бабушку и замахала руками. — Зоя Петровна! Иди сюда! Твоя это работа! Ты у нас тут главная по нечисти!

Бабушка подошла к калитке. Толпа расступилась.

— Люба, — сказала она спокойно. — Открывай сарай.

— Да ты что?! — тётя Люба всплеснула руками. — Там же эта... эта... она ж мычит! А вдруг она того... бешеная?

— Она не бешеная, — отрезала бабушка. — Она говорящая. Открывай.

Сарай открыли. Внутри, в углу, на подстилке из соломы, лежала корова Зорька. Белая с чёрными пятнами, с большими грустными глазами. Она посмотрела на нас — и я готова поклясться, что в этих глазах было что-то человеческое. Что-то очень усталое и очень испуганное.

— Ма-а-а-ма, — сказала она, глядя прямо на бабушку. — Ма-а-а-ма.

— Твою ж мать, — тихо сказала бабушка. — Аня, соль. Быстро.

Я выхватила мешочек.

— Что мне делать?

— Насыпь вокруг неё. Круг. Замкни. — Бабушка вошла в сарай, держа топор перед собой. — И не смотри ей в глаза. Она не Зорька сейчас.

Я начала сыпать. Соль падала на солому, и там, где она падала, солома как будто шипела. Тихо, еле слышно.

— Ма-а-а-ма, — повторила Зорька, и вдруг её голос изменился. Стал другим. Моложе, что ли. И злее. — Зоя. Зоя. Я тебя вижу. Я тебя чую. Ты старая. Ты устала. Ты одна.

Бабушка остановилась.

— А вот и нет, — сказала она. — Я не одна. У меня внучка.

Зорька повернула голову. Посмотрела на меня. И улыбнулась. Корова. Улыбнулась. Я чуть не выронила соль.

— Внучка, — протянула она. — Хорошая. Молодая. Сильная. Много соли в карманах. Много страха в голове. Страх — это вкусно, Зоя. Ты знаешь.

— Замолчи, — сказала бабушка. — Аня, не слушай. Сыпь.