Пышка для миллиардера. Отпуск в Италии

— А я умею печь эклеры, от которых растут бока, — сладко улыбаюсь я. — Хочешь проверить, чей талант окажется полезнее для кармы? Могу принести тебе утешительный пирог. Судя по твоему лицу, ночной разговор с мебелью прошел не в твою пользу.

Он замирает. Его темные глаза опасно сужаются, сканируя мое лицо. Он ищет слезы, злость, смущение. Любой признак слабости. Но находит лишь веселый вызов и крошки круасана в уголке моего рта.

Он вдруг усмехается. Не зло, а как-то… удивленно. Будто увидел говорящую собаку.

— Смелая, — констатирует он. — Думаешь, твои булочки спасут тебя от выселения?

— Мои булочки кого угодно спасут от депрессии, — парирую я. — Кстати, твой ребенок внизу плачет. Кажется, уронила мороженое. Родительские навыки соответствуют навыкам общения с женщинами? Хотя о чем я, судя по количеству разбитой посуды ночью, единственный, кто получает удовольствие от твоего характера — это твой правый кулак.

Это удар ниже пояса. Про ребенка я ляпнула наобум, просто чтобы посмотреть на реакцию.

Лицо каменеет. Он резко выпрямляется, забирая пространство обратно.

— У меня нет детей, — чеканит он. Голос снова становится стальным. — Продавец. Заверни ей сыр. Бесплатно.

Он бросает на прилавок несколько крупных купюр, разворачивается и уходит сквозь толпу широкими шагами. Рубашка развевается на ветру, открывая крепкую спину. Толпа почтительно расступается.

Усатый синьор смотрит на деньги, потом на меня, крестится и начинает резать мне лучший кусок, качая головой и что-то бормоча на итальянском.

— Еще бы, — вздыхаю я, принимая пакеты. — Красивые всегда самые невыносимые.

Я поднимаюсь обратно в свою башенку. Настроение парадоксально отличное. Зубы сводит от соленой и перченой оливки, солнце припекает макушку, а в кармане штанов лежит визитка Игоря Борисовича.

Достаю телефон, делаю селфи на фоне залива: растрепанная, счастливая, с кусочком сыра в руке. И отправляю фото в рабочий чат пекарни Лере.

Надпись к фото: «Наш новый инвестор. Ведет переговоры жестко, торгуется плохо, жрет мой сыр бесплатно. Кажется, придется выходить за него замуж, чтобы вернуть стоимость закваски».

Ответ прилетает мгновенно: «Шеф, вы пьяная? Какой инвестор?! Там Аполлон!»

«Лерочка, запомни: боги спускались с Олимпа только чтобы испортить жизнь простым смертным. Я должна проследить, чтобы он не скупил всю нашу соль. Иначе суперклей вместо теста нам обеспечен».

Я откусываю хлеб. Где-то далеко внизу, на частной пристани, заводится мотор дорогой яхты. Пусть забирает свое фисташковое мороженое. Комод и мой желудок объявили ему холодную войну. И угадайте, у кого запасы провизии больше?

Глава 4

Солнце в Италии — это отдельный вид роскоши. Оно не просто светит, оно обнимает. Я лежу на шезлонге прямо у кромки воды, и мои ноги омывает прозрачная, как слеза младенца, волна. На носу — солнцезащитные очки в пол-лица, на коленях — потрепанный томик «Гордости и предубеждения», а во рту — долька лимона, которую я украла со своего же стакана с ледяным лимончелло.

Жизнь удалась бы совсем идеально, если бы не звуковое сопровождение.

Прямо по курсу, метрах в двадцати от меня, развернулась локальная драма под названием «Богатые тоже скачут». Мой дорогой сосед снизу решил поиграть в волейбол. Противником выступала высокая брюнетка, состоящая исключительно из длинных ног, острых локтей и надменного взгляда. Она двигалась по песку с грацией испуганной цапли, зато визжала так, что чайки разлетались в ужасе.

Он был хорош. Даже слишком. Влажная кожа блестела на солнце, мышцы перекатывались при каждом броске. Он играл вполсилы, явно развлекаясь за счет неуклюжести своей спутницы.

Я перевернула страницу, глубоко вздохнула и тут случилось неизбежное.

Пушечный удар справа. Мяч летит. Брюнетка делает нелепый выпад, спотыкается о собственную тень, и волейбольный снаряд меняет траекторию. Прямо в меня.

Время замедляется. Я вижу желтый мяч, потом свой стакан, где кубики льда уже начали таять… Удар! Брызги холодного лимонада веером разлетаются по моему животу, груди и любимой книге.

— Твою ж мать! Какого черта?! — вырывается у меня громкое и очень московское.

Игра мгновенно останавливается. Брюнетка замирает с открытым ртом. А сосед срывается с места. Он бежит ко мне через горячий песок — огромный, быстрый, виноватый. И эта смесь агрессии и раскаяния выглядит настолько дико, что я забываю злиться.

Он нависает надо мной, заслоняя солнце. Без футболки, босиком, пахнущий солью и потом.

— Пампушка, ты в порядке? Прости ради бога. Марика слепая, как крот, ей нельзя давать предметы тяжелее кредитной карты.

Марика фыркает где-то позади:

— Макс, мы договаривались называть меня Моникой! Это более по-европейски!

Макс даже не поворачивает головы. Его взгляд прикован к моей мокрой майке. Секундное замешательство в его глазах сменяется чем-то похожим на стыд.

— Дай полотенце, — бросает он брюнетке.

— Еще чего! — взвивается та. — Я только что намазалась маслом за тысячу евро! Если я подойду к этой… я стану жирной!

Это становится последней каплей. Макс медленно переводит взгляд с нее на меня. Потом обратно. Выражение его лица меняется кардинально. Теперь там нет ни капли вчерашнего высокомерия. Только чистая, незамутненная ярость собственника.

— Убирайся, — говорит он тихо, но так, что песок, кажется, скрипит. — Ключи оставишь на ресепшене. Немедленно.

— Что?! Из-за этой булочки?! — верещит девица.

Макс делает шаг к ней. Мне даже страшно становится за ее длинные ноги — кажется, сейчас он их просто вырвет.

— Во-первых, — чеканит он, глядя на бывшую пассию сверху вниз, — никогда. Не смей. Оскорблять. Женщину. Во-вторых, ты, кажется, перепутала Италию с эскорт агентством. Свободна.

Брюнетка открывает рот, закрывает, понимает, что аргументы закончились вместе с деньгами Макса, хватает свою дизайнерскую сумку и гордо удаляется, виляя бедрами перед пустыми шезлонгами.

Наступает тишина. Только шум волн и мое бешено колотящееся сердце.

Макс тяжело вздыхает, берет пляжное полотенце со стула той самой Моники и подходит ко мне. Садится на корточки рядом с моим шезлонгом. Так близко, что я чувствую жар его тела.

— Дай я вытру, — хрипло говорит он.

Прежде чем я успеваю возразить он начинает аккуратно промакивать мою грудь и живот мягким махровым полотенцем. Движения медленные, почти благоговейные. От этого контраста — грубого мужского голоса и нежных касаний ткани к коже — у меня подгибаются пальцы на ногах.

— Спасибо, — сиплю я, когда он заканчивает. Книга спасена, я — слегка смущена, но абсолютно суха. — Очень рыцарский поступок. Особенно часть про оскорбление женщин и про увольнение модели средь бела дня. Боишься конкуренции?

Уголок его рта дергается вверх.

— Боюсь инфаркта. Знаешь, сколько стоит кардиолог здесь? Проще завести нормальную женщину. Которая умеет ругаться матом и любит хлеб.

Он смотрит на мою книгу, лежащую на животе.

— Джейн Остин? Серьезно? Женщина, которая строила замки из намеков, лежит здесь со стаканом лимончелло.

— Намеки плохо усваиваются без витамина С, — парирую я. — К тому же, мистер Дарси хотя бы умел извиняться, не пытаясь купить имение обидчика.

Мы смотрим друг на друга. Солнце припекает макушки. Между нами искрит напряжение такой силы, что можно заряжать телефоны всей Италии.

Внезапно его желудок издает низкий, утробный рык. Голодный звук первобытного самца.

Макс смущенно кашляет.

— Кажется, стресс сжег все калории, которые я планировал накопить до обеда.

— Это карма, — улыбаюсь я. — Вселенная наказывает тебя.

— Как думаешь, вселенная сильно расстроится, если я приглашу одну очень дерзкую пампушку на пиццу? — он подается чуть ближе. — Тут за пляжем есть место. Деревянные столы стоят прямо на песке. Там делают пиццу, от которой можно продать душу.

Я делаю вид, что задумываюсь. Хотя внутри всё кричит «Да!».

— Звучит как взятка должностному лицу.

— Это инвестиция, — поправляет он. — В собственное спокойствие. Чтобы ты не сбросила мне на голову холодильник ночью.

***

Ресторанчик оказывается именно таким, как в кино: потертые скатерти в красную клетку, официант, который знает всех по именам, и оглушительный запах специй.

Мы сидим за столиком в двух шагах от прибоя. Передо мной огромная тарелка пиццы «Маргариты», пузырящейся сыром. Перед ним такая же. И бутылка холодного розового вина.

— Значит, Макс, хм... — я запускаю рот первый кусок пиццы.

— Ешь, — командует он, подкладывая мне в тарелку ещё кусок. — Тебе нужны силы. Ночью придется ловить еще один комод.

— Я предпочитаю спать, — говорю я с набитым ртом. Господи, какая же это божественная пицца. — Но если твой комод будет приставать, я рассмотрю варианты.

Макс смеется. По-настоящему, запрокинув голову. И этот смех снимает с него последние сто слоев брони. Сейчас он не миллиардер. Просто мужчина с хорошим аппетитом.

— Знаешь, что самое забавное? — говорит он, протягивая руку и стирая пальцем крошку сыра в уголке моих губ. Касание обжигает. — Я вчера смотрел на тебя и видел вес. Возраст. Сложный характер.

Его палец задерживается на моей нижней губе дольше необходимого.

— А сегодня я смотрю на тебя и думаю только о том, как быстро бьется жилка вот здесь, на шее. Когда ты ешь эту пиццу.

Моя рука с куском пиццы замирает в воздухе.

— То есть эволюция твоего вкуса на женщин произошла за сутки? Рекорд Гиннесса.

— Нет, — он качает головой, не отрывая от меня томного, тяжелого взгляда. — Эволюции не было. Был самообман. Я всю жизнь гонялся за этими вешалками. Высокие, звонкие, пустые. С ними удобно ходить по красным дорожкам, они влезают в любое платье. Но с ними невозможно жить. Они ломаются от первого же серьезного ветра.

Он берет бутылку и доливает мне вино.

— А ты… — он наклоняется через стол, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Ты сделана из другого теста. Буквально. Ты теплая. Настоящая. Когда ты вошла на рынок сегодня утром, вся такая мягкая, в этом бесформенном балахоне, и начала торговаться за сыр как заправская итальянская мамаша, я понял, что пропал. Меня тянет к тебе так, как должно тянуть мужчину к женщине. К мягкой, вкусной, живой женщине.

Он берет мою свободную руку, переворачивает ладонью вверх и ведет большим пальцем по линиям.

— Полненькая, — шепчет он, словно пробуя слово на вкус. — Какое же дурацкое слово. Ты не полненькая, Алиса. Ты округлая. Мягкая. Идеальная. Почему я раньше этого не видел?

Язык отказывается слушаться. Вино ударило в голову, пицца — в желудок, а его голос — прямиком в трусики. И откуда он узнал моё имя?

— Потому что ты козлина, — ляпаю я первое, что приходит в голову, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Козлины редко смотрят дальше собственного эго.

— Исправлюсь, — обещает он серьезно.

Вечереет стремительно. Закат размазывает золото по воде. Мы идем обратно в гору к нашей вилле. Медленно. Подстраиваясь под шаги друг друга. Наши плечи иногда соприкасаются. Каждый раз от этого случайного касания по коже бегут мурашки.