Пока не поздно...

В эти минуты все остальное отступало. Они были целой вселенной – он, она, Аленка и Максимка. И будущее виделось им прочным, надежным и безоблачным, как палуба нового корабля, готовящегося к своему первому, долгому и счастливому плаванию. Они стояли на пике своего счастья, не подозревая, что у всякой спокойной гавани бывают отливы, обнажающие опасное дно.

Все чаще и чаще на него, что называется, накатывало…

Вечерами, когда Аленка и Максимка засыпали и в доме наступала тишина, Олег подолгу стоял на балконе. Силуэты заводских кранов угасали в сумерках, а в их квартире, наполненной детским дыханием, царил тот самый покой, который он когда-то называл «земным». Но теперь в этом слове для него звучала не уютная завершённость, а какая-то необъятная, невысказанная тоска. Он чувствовал, как что-то огромное и безмолвное зовет его из-за горизонта – тот самый «главный ответ», который не вмещался в чертежи, должности и даже в безграничную любовь к спящим в комнате детям.

Да, будущее виделось безоблачным, но где-то в самой глубине этого ясного неба уже зарождалась невидимая точка – будущий ураган, что придет из 1990-х с их ветром перемен.

Глава 11Слом

(Херсон. 1991-1995 годы)

– Смотри, Максимка, – крупные, привыкшие к чертежам руки Олега с неожиданной нежностью складывали из кубиков башню. – Основание должно быть прочным. Иначе всё рухнет.

Он читал сыну сказки на ночь, вкладывая в голос всю мощь своей харизмы, превращая «Колобка» в эпическую сагу. По утрам они вместе делали зарядку, и Олег, смеясь, сажал хохочущего Максима себе на плечи, катая по квартире. Он был рожден быть отцом – терпеливым, изобретательным, безгранично любящим. Люба, глядя на них, чувствовала, как сжимается сердце от нежности и тревоги: он отдавал детям всё лучшее, что в нем было, будто чувствуя, что его собственная взрослая жизнь катится под откос.

Откос начался в 1991-м.

Совершенно неожиданный развал Союза ударил по всей Украине, по их гигантскому монументальному заводу и по душе Олега с сокрушительной силой.

Их прежнее и такое незыблемое, могучее государство СССР вдруг, в один день, добровольно, волею всего лишь трех человек, разрушило себя на глазах у всего мира! Оно превратилось в груду осколков империи…

Разорвались все налаженные десятилетиями производственные связи, постепенно превращая огромные предприятия в промышленные руины.

Госзаказы испарились. Цеха постепенно замерли. Тысячи рабочих и инженеры-кораблестроители, цвет интеллигенции, остались без работы и в поисках выхода постоянно думали о том, как прокормить свои семьи. Каждый человек, как мог, искал свой способ выжить…

– Они сдались, Любаша! – как тигр Олег метался по их уютной квартире, которая вдруг стала казаться клеткой. – Мы могли бы бороться! Искать контракты! Но они просто… сложили лапки! Оказалось, им проще просто все распродать и разворовать!

Его энергия, не находя выхода, грозила разорвать его изнутри. Самым страшным для него была не бедность, а бессмысленность. Остаться не у дел в тридцать лет – это было крушением всего, на чем держался его мир.

Олег стоял с отцом на балконе, глядя на темные, безжизненные корпуса верфи.

– Ничего не понимаю, – голос Олега был хриплым от бессилия. – Где логика? Мы же могли продолжать строить! Уже для своей новой страны!

Борис Иванович, бывший капитан, тяжело молчал. И его молчание было красноречивее любых слов.

– Логика? – наконец, хрипло произнес он. – Нет никакой логики, сын… Когда корабль тонет, капитан последним покидает борт. А наши «капитаны», – он мотнул головой в сторону, где условно находилась власть, – давно смылись на шлюпке, прихватив кассу. А мы здесь, как дураки, на тонущем судне. И никакого курса нет. Пойми! Нет! Никакого! Курса!.. Штурвал крутится сам по себе…

Решение уйти с завода далось Олегу невыносимо тяжело. Это была не просто смена работы – это было отречение от части себя. Той части, что верила в прогресс, в инженерный гений, в величие человеческих рук. Теперь этим рукам предстояло считать грязные купюры в уличном киоске.

Их первый киоск «Всякая всячина» они с Виктором открыли в 1992-м, собрав деньги всеми правдами и неправдами. Стоя за прилавком, Олег чувствовал, как горит лицо от стыда. Он ловил на себе взгляды бывших коллег – не осуждающие, нет, а такие же потерянные, – и ему хотелось провалиться сквозь землю.

По городу поползли горькие шутки: «У нас теперь два пути – или в криминал, или за границу». И люди ехали. Массово, как в отлив. Инженеры и врачи, учителя и токари – все, кто мог, бежали от безысходности. Бросали квартиры, семьи, детей на стариков – лишь бы заработать на хлеб. Италия, Португалия, Испания…

Украинские женщины мыли там туалеты и меняли памперсы чужим старикам, мужчины клали плитку и пахали на плантациях. Их дети росли с фотографиями на тумбочке, получая посылки с джинсами и шоколадом вместо материнских объятий и отцовского наставления. Целое поколение, воспитанное бабушками и чувством брошенности.

Люба видела эти пустые глаза женщин в очередях, получавших скудные детские пособия, пока их мужья пропадали где-то в чужих краях. Она видела, как рушится не просто экономика – рушится сама ткань жизни, рвутся связи между людьми.

Но именно в эти унизительные дни Олег с особой яростью цеплялся за свой маленький, домашний мирок. Возвращаясь поздно вечером, пахнущий морозцем и запахами с рынка, он первым делом заходил в детскую. Садился на корточки рядом с кроваткой Максимки и подолгу смотрел на спящее лицо сына. А утром, пока город только просыпался в стылом зимнем тумане, он уже был на ногах.

– Вставай, моряк! – его голос, привыкший командовать, теперь звучал здесь, по-домашнему, сдержанно и нежно. Он подходил к кроватке сына, сажал его на плечи, и они отправлялись на кухню, как на капитанский мостик. – Слушай сюда, штурман. Завтрак – это главный прием пищи. Без него в дальнее плавание не выйдешь.

Он объяснял трехлетнему Максиму законы физики на примере тонущей в чае ложки, а семилетней Аленке помогал решать задачи, находя в них скрытую, математическую гармонию. В этих уроках была не просто родительская обязанность – это была его отчаянная попытка сохранить в себе того, прежнего Олега, инженера и строителя, хотя бы здесь, в стенах собственного дома.

Люба возвращалась из поликлиники, продрогшая до костей. В ее кабинете, как и везде, царил упадок. Батареи едва грели, лекарств не хватало. Она принимала пациентов, не снимая пухового платка, и грела дыханием стетоскоп, прежде чем прикоснуться им к тельцу очередного ребенка. Дома их семья ни в чем не нуждалась – бизнес Олега и Виктора приносил доход, – но за окном простиралась другая страна: серая, холодная, постепенно погружающаяся в нищету и отчаяние.

Тем временем Светлана, чья предпринимательская жилка только окрепла в новых условиях, все чаще уезжала в Киев, где открывались возможности для ее нового яркого увлечения, которое вскоре переросло в бизнес: организация медицинских конференций. Она возвращалась полная идей и планов, которые Виктор выслушивал со своей обычной, спокойной поддержкой. Они были крепкой парой, якорем друг для друга в этом бушующем море перемен.

А Олег, обеспечив семье финансовую стабильность, все чаще замирал у окна, глядя в зимнюю тьму. Внешне он был успешным дельцом, образцовым отцом. Но внутри зияла пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни семейное счастье. Его душа, жаждавшая когда-то строить корабли, металась в поисках нового Абсолюта, новой системы координат в мире, который потерял и берег, и фарватер.

Он еще не знал, что скоро этот поиск обретет имя…

Глава 12Зов бездны

(Херсон. 1995-1996 годы)

Их жизнь обрела новую, призрачную устойчивость. Сеть киосков, которую Олег и Виктор раскачали как маятник между отчаянием и азартом, приносила стабильный доход. Олег научился считать, договариваться, давить. Говорят, что деньги не пахнут, но для него это было не так. По вечерам, смывая с рук этот запашок, он чувствовал, будто стирает с себя тонкий, невидимый слой собственной кожи.

Он пытался говорить об этом с отцом. Сидели в той же гостиной, где когда-то спорили о чертежах и инструкциях.

– Пап, я все думаю… – Олег держал давно потухший окурок. – Мы обеспечили семьи. Дети сыты, одеты. А дальше что? Всю жизнь торговать паленой водкой и сигаретами? Это и есть смысл?

Борис Иванович смотрел на него усталыми, просевшими глазами человека, видевшего слишком много крушений.

– Сынок, в море бывают штили. Нельзя вечно жить в шторм. Ты обеспечил тыл. Цени это. Не ищи бурю на ровном месте.

– Но это не штиль! – голос Олега сорвался, в нем прорвалась давно копившаяся горечь. – Это болото! Я чувствую, как сам в нем тону. Раньше я металл в руках держал, а теперь… бумажки. Где масштаб, пап? Где дело?

– Дело – в твоих детях! – отец резко стукнул кулаком по подлокотнику. – В тепле в их комнате. В хлебе на их столе. Ты думаешь, мне легко было? Капитаном быть – не только в шторм рулить, но и в штилевой тоске месяцами жить. И ничего, выжили. Не философствуй, сын. Живи.

Но он не мог просто жить. Эта тоска была гораздо глубже и тем страшнее…

Он пытался излить душу Виктору, своему другу, брату, своей тени.

– Вить, а тебе никогда не кажется, что мы как белки в колесе? Крутимся, а прогресса ноль. Никакого развития.

Виктор, всегда более приземленный, хмурился.

– Олежа, какой прогресс? Мы с голоду не помираем – уже прогресс. Детям есть что надеть – прогресс. О чем ты? Нашли свою нишу, работаем. Всё нормально.

– Вот в этом «нормально» вся и беда! – восклицал Олег. – Нет у меня ощущения, что делаю что-то… важное. Нужное. А не просто зарабатываю.

– Семью кормить – это не важно? – Виктор смотрел на него с искренним недоумением. Для него мир был прост и ясен: долг, семья, дружба. Этого с лихвой хватало, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Люба чувствовала его метания кожей. По ночам, прижавшись к его спине, она ощущала, как напряжены его мышцы, будто даже во сне он куда-то бежит.

– Олежка, – шептала она, гладя его по плечу. – Что ты как на иголках? У нас же все хорошо.

Он переворачивался к ней, и в темноте его глаза странно блестели.

– Хорошо… А достаточно ли «хорошо», Любаша? Мы живем, любим, стареем, умрем. И все? Это и есть весь рецепт? Никакого… высшего замысла?

– Замысла? – она нежно касалась его щеки. – Замысел – в Аленкиных глазах, когда она смеется. В том, как Максимка тянет к тебе ручки. Разве этого мало?

Он целовал ее ладонь, закрывал глаза и тихо отвечал:

– Мало. Прости меня. Мне мало.

Именно в этот момент внутреннего вакуума, этой духовной разреженности, его и нашли…

Это случилось на рынке, среди привычного хаоса и торга. К нему подошел невысокий, улыбчивый парень в странной, бело-оранжевой одежде. Лицо его было нездешним – без следов усталости или озлобленности, столь привычных в те годы.

– Простите, у вас есть минута? – его голос был мягким, но удивительно слышным сквозь базарный гам.

Олег, обычно отмахивавшийся от назойливых торгашей, на сей раз не спешил. Что-то в спокойствии незнакомца привлекло его.

– Минута есть. А вот денег на всякую ерунду – нет.

– Я не за деньгами, – парень улыбнулся шире. – Я хочу подарить вам знание.

Они разговорились. Парень говорил о душе, о перерождениях, о Высшей Силе, чья любовь безгранична. Он говорил не абстрактно, а как о чем-то простом и очевидном, как о формуле, которую Олег так жаждал вывести. Он говорил о «ведической кулинарии» – простой, здоровой, благостной пище. И Олег, чье чуть располневшее от частой сухомятки в течение дня тело начало подавать тревожные сигналы, невольно прислушался.

– Есть одна книга, – сказал парень, и в его глазах вспыхнул огонек. – Она отвечает на все вопросы. Прошлые жизни, карму, долг души… Хотите, я принесу ее вам?

Олег колебался секунду. Все это казалось странным, чуждым. Но в этом чуждом была та самая «вертикаль», тот масштаб, которого ему так не хватало в его «горизонтальном» мире счетов и накладных.

– Приноси, – хрипло сказал он. – Посмотрю.

Через два дня он держал в руках «Бхагавад-Гиту». Книга была большой, в твердой яркой глянцевой обложке – очень красивой, напечатанной на великолепной бумаге, и ее вес казался Олегу значительным. Он положил ее на тумбочку, рядом с чертежами, которые больше не открывал.

Он еще не начал читать. Но Люба, войдя в спальню, сразу заметила яркое издание. И что-то холодное, едва заметное, кольнуло ее в сердце. Она не знала, что эта книга станет тем самым тараном, что медленно, неумолимо начнет раскалывать стены их общего дома.

Глава 13Первые ступени – вниз или наверх?

«Бхагавад-Гита» лежала на тумбочке, как закладка, разделившая его жизнь на «до» и «после». Олег подходил к ней не как к иконе, а как к новому, самому сложному и важному в его жизни чертежу. Он открывал её вечерами, когда дом затихал, и погружался в чтение с карандашом в руке, делая на полях пометки – вопросительные знаки, восклицания, стрелки. Это была не молитва, а исследование.

Люба наблюдала за ним из-за приоткрытой двери. Видела, как его мощная спина, всегда бывшая ей опорой, напрягалась в сосредоточенном усилии понять.

– Ну и как твоя индийская философия? – спросила она как-то раз, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая насмешка, а не нарастающая тревога.

Олег поднял на нее взгляд, и она увидела в его глазах не фанатичный блеск, а знакомый огонь интеллектуального азарта.

– Это не философия, Любаша. Это – инструкция. К человеческой душе. Здесь всё разложено по полочкам: карма, реинкарнация, долг… – Он провел ладонью по странице. – Почему нам никто не говорил этого раньше? Почему в церкви всё так сложно и непонятно, а здесь… Здесь есть формула.

Формула. Этого слова было достаточно, чтобы Люба на время успокоилась. Олежке нужна была система, и он её нашел. Пока это было лишь увлечением, книгой. Не опаснее, чем когда-то его голодание по Малахову.

Но книга требовала практики. Парень в оранжевом, которого Олег теперь называл «брат Радхараман», пригласил его в гости. В тот вечер Олег долго собирался, надел чистую рубашку, и Люба с ироничной нежностью подумала, что он словно собирается на свидание.

Он вернулся глубокой ночью. Люба притворялась спящей, но сквозь ресницы видела: он был не возбужден, а странно умиротворен. Он разделся в темноте и лег рядом, не касаясь ее. От него пахло не табаком и чужими деньгами, а какими-то незнакомыми травами и сладковатым дымком.

– Ну как, твои кришнаиты? – не выдержала она, выдавая свое бодрствование.

Олег помолчал, глядя в потолок.

– Они… другие, – тихо сказал он. – У них в глазах нет страха. Никакого. Ни перед завтрашним днем, ни перед жизнью, ни перед смертью. Они как… просветленные инженеры, которые нашли единственно верный чертеж мироздания.

Он повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось совсем молодым, каким она помнила его в Одессе.

– Понимаешь, у них есть ответы на все мои вопросы. А у нас с тобой, у отца, у всех… только вопросы. И от этого так пусто.

Она не нашлась, что ответить. Ей хотелось сказать, что любовь к нему и детям – это и есть ответ. Но она боялась, что это прозвучит мелко и примитивно перед лицом его «великих вопросов».

С тех пор он стал часто бывать у кришнаитов, его тянуло туда как магнитом.

И вскоре Олег объявил, что отныне в доме не будет мяса.

– Это эксперимент, Любаша, – сказал он, глядя на её изумленное лицо. – Очищение тела – это первый шаг. Как подготовка металла перед сваркой. Нельзя к высокому прийти с грузом низменного внутри.

Он говорил это с такой инженерной логикой, что спорить было бессмысленно. Люба вздохнула и сварила гречневую кажу. Она смотрела, как он ест её с непривычным, почти ритуальным сосредоточением, и впервые почувствовала холодок страха. Это было уже не просто чтение. Это была практика. Он начал перестраивать не только свой внутренний мир, но и их общий быт.

Как-то раз, вернувшись с работы, она застала его в гостиной. Он не читал. Он сидел на ковре, скрестив ноги, с закрытыми глазами, и его губы беззвучно шептали что-то. Лицо его было обращено к окну, за которым садилось херсонское солнце, и на нем лежало выражение такого отрешенного, неземного покоя, что Люба не посмела его потревожить.