Читать книгу Ой! Или его маленькая Россия (Елена Макарова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Ой! Или его маленькая Россия
Ой! Или его маленькая Россия
Оценить:

4

Полная версия:

Ой! Или его маленькая Россия


— Наташа, — его голос стал тихим, серьёзным. — Я должен спросить... Я виноват перед тобой? Я сделал что-то не так, дорогая моя? Скажи мне, прошу!


Она не понимала всех слов, но уловила интонацию — голую, пронзительную боль. Она растерянно заморгала, пытаясь выудить из памяти хоть какие-то подходящие слова, но в голове была пустота. Она увидела, как потемнели его глаза, и почувствовала, как по её спине пробежал холодок паники.


— I... I don't... (Я… Я не знаю…) — беспомощно прошептала она.


И тогда, не в силах вынести его страдальческий взгляд, она схватилась за соломинку — вытащила телефон и набрала подругу.


Лена, сидя на своём диване с поджатыми ногами, висела на телефоне, став незримым проводником их сердец. Она переводила его сбивчивые, полные отчаяния вопросы и её путаные, оправдательные ответы. Слышала, как его голос срывается, а её — становится влажным от слёз.

Наташа говорила, что она не готова никуда ехать, что не может оставить родителей и брата, что она хочет, но отчаянно боится перемен.


Это был один из самых мучительных и самых честных разговоров в их жизни.

Но он нужен был им обоим.

Она не могла ему ничего обещать. Она не могла дать ему то, что уже было у него — полная, искренняя и готовая на всё ЛЮБОВЬ.

В её сердце была лишь лёгкая, испуганная симпатия.


Лена, слушая, как он искренне страдает, сжимала трубку так, что кости белели. Она слышала, как сдаёт её боевая подруга, и впервые за этот месяц тихо возненавидела её за эту чёрствость. Ведь он был таким... настоящим. А она — просто струсила...


Питер и Наташа вышли из ресторана далеко заполночь. Он привёз её в такси, к дому. Она, естественно, не пригласила кавалера к себе, так как они ещё не были близки, и попрощалась с ним у подъезда. Питер с рыцарской учтивостью поцеловал ей руку и откланялся:


— Спасибо тебе за этот вечер, дорогая. Спокойной тебе ночи, моя Ой.


И ушёл в ночь к своему убежищу, которое было в этом же квартале.


А дальше — ни в сказке сказать, ни пером описать…

Новые приключения новозеландца в России!

Когда он подошёл к своему подъезду, то буквально столкнулся с тем, что за несколько часов его отсутствия в подъезде рачительные жильцы установили дверь с домофоном. И как-то само собой разумеется, что никому и в голову не пришло, что у квартиросъёмщика с третьего этажа нет ключа…


Три часа ночи, Сибирь, конец сентября, минус два градуса на улице, новозеландец в одном пиджачке — на скамеечке под подъездом!

Что бы сделал наш, русский человек, в таком случае?

Правильно: наш мужик, во-первых, не ушёл бы от дамы, поцеловав ей ручку, а нахрапом напросился бы на рюмку чаю, или уж точно рванул бы сразу же обратно к своей бабе, которую только что проводил.

Или начал бы звонить по всем квартирам в домофон, чтобы открыли, или стучать в окна на первом этаже так, чтобы дребезжали стёкла, или орать истошно в ночное небо: «Лю-ю-ю-ди-и-и, две-е-ерь от-кро-о-ой-те-е-е-е-е!»

А если не поможет, просто выбил бы окно камнем — просто потому, что на генном уровне знает, чем грозит переохлаждение в сентябрьскую сибирскую ночь.


Но Питер был из Новой Зеландии, в которой все вышеперечисленное считалось бы тяжким преступлением. И этим всё сказано: он всю ночь тихо промаялся у подъезда, пряча замёрзшие руки под пиджак и пытаясь выжить.

Так он домучился до семи утра, когда из подъезда вынырнул первый жилец, спешащий на работу.


— Wait! Wait! (Стойте! Стойте!) — Питер рванул в открывшийся подъезд, как в отходящий поезд, и из последних сил ввалился в квартирёшку, которую к тому моменту ещё не отапливали, так как отопительный сезон должен был начаться ещё через неделю. Его трясло и колбасило, он промёрз до самых своих южных костей и стал пытаться согреться хоть как-нибудь.


С утра Лена набрала Наташу по телефону:


— Привет, Нать. Не стала тебе ночью названивать, еле-еле до утра дотерпела. Ну, что там у вас, чем дело кончилось, чем сердце успокоилось?


— Да ничем не успокоилось. Вернее, не тем, чего он от меня ждал.


— Не поняла: давай честно, было что или нет?


— Ничего не было. Ну, не о чём особенно рассказывать, ей-богу. Проводил до подъезда, руку поцеловал и восвояси ушёл.


— Ну и дура! — в сердцах воскликнула расстроенная подруга. — Так он хоть отзвонился тебе с утра, как хоть он там, дошёл нормально или нет? Потому что он и мне не позвонил. А это на него не похоже


— Нет, молчит пока, я подумала, может, обиделся, — растерянно промолвила Наташа. — Слушай, давай звони ему скорее, а то что-то душа не на месте теперь…


И так как Питер не отвечал ни Лене, ни Наташке на телефон, они решили сами нагрянуть к нему поскорее, так как уже стали волноваться за гостя, а дошёл ли он вообще домой живым?

Когда девчонки, обеспокоенные его молчанием, приехали к нему, они застали жалкую картину. Питер, бледный и трясущийся, включил на полную мощность всё, что могло дать тепло: газовую плиту, утюг и еле тёплую воду в ванной. Он пытался согреться, но его била крупная дрожь.


— Господи, Питер! Что случилось? — вскрикнула Лена.


Он с трудом объяснил, тыча пальцем в сторону двери. Лена, ругая себя последними словами, всё поняла.


Наташа, увидев его таким беззащитным, замёрзшим и по-детски беспомощным, засуетилась. В её глазах читались ужас и жгучее чувство вины. В тот момент её сердце дрогнуло. То самое «бабье сердце», жалостливое и отзывчивое, проснулось в ней.


— Надо его согреть! — распорядилась Лена, уже хватая кастрюли. — Я сбегаю за продуктами.


Пока Лена бежала в магазин, Наташа осталась с Питером. Она накрыла его всеми одеялами, что нашла, растёрла ему ледяные руки, согревая их своим тёплым дыханием, и, не зная слов, просто смотрела на него с таким состраданием, что ему, казалось, стало чуть теплее.


Вернувшись, Ленка нажарила на скорую руку полную сковороду картошки, нарезала маринованных огурчиков и поставила на стол чёрный бородинский хлеб. Купила она и бутылку русской водки — лучшее, по мнению её отца, средство от всех напастей и простуд.


Питер ел жадно, не стесняясь и проглатывая куски, как удав, а потом сделал несколько глотков торопливо налитой ему Леной водки, скривился, но с благодарностью кивнул. Постепенно краска вернулась к его лицу, дрожь прошла. Он выглядел измождённым, но спасённым. Намаялся, бедняга. А бабье-то сердце — оно жалостливое…

Ну, вот, что за натура у нас, баб, такая: «…она его за муки полюбила, а он её — за состраданье к ним…»

Он смотрел на Наташу, которая не отходила от него, и в его глазах читалась не только благодарность, но и новая, слабая надежда. А она, наконец, смотрела на него не как на проблему, а как на человека, которому она невольно причинила боль и которому захотелось помочь.

Слава Богу, пронесла нелёгкая, не заболел!


Именно в тот день Наташа решилась на отчаянный шаг.


— Я повезу его к родителям, в село, — тихо сказала она Лене, когда Питер наконец уснул. — Пусть посмотрит, как мы живём по-настоящему. Только, чур, ты с нами, а то там никто никого не поймёт.


ГЛАВА 6

В гостях


Воскресное утро выдалось на удивление ясным и солнечным. По пути в село, где жили родители Наташи, Питер с интересом разглядывал убегающие за окном пейзажи: могучие таёжные леса с вековыми кедрами, уютные деревянные домики с резными наличниками и неизменными огородами, ширь бескрайних полей.


— Очень красиво, — тихо произнёс он, глядя на могучее течение Енисея, отражавшего ослепительное солнце. — Очень… большое. Сильное.


Девчонки с гордостью улыбнулись. Они были рады, что он наконец видит не только асфальт и панельные дома, а настоящую, широкую Сибирь.


Их встречали с размахом, которого не ожидал никто, тем более Питер.

Отец Наташи, Николай Иванович, высокий, могучий, бородатый сибиряк, вышел на крыльцо и сходу обнял Питера так, что у того хрустнули кости.


— Ну, здравствуй, зеландец! — громко приветствовал он. — Добро пожаловать в нашу глухомань!


Лена быстро перевела, запнувшись на слове «глухомань», но тут же заменила его понятным: «Добро пожаловать в наше местечко на краю света».


Питер, слегка ошарашенный, но тронутый таким приёмом, улыбнулся:


— Спасибо! Очень рад быть здесь!


Мама, Галина, очень стройная, даже худенькая от природы, смущённо вытирая руки о фартук, тоже обняла его и тут же принялась за стол, который уже ломился от яств: тут были круглый большой хлеб из русской печи, и соленья, и пироги, и грибы, и любимое всеми русскими оливье, и, конечно же, гордая горка сибирских пельменей собственной лепки.


Питер с восторгом разглядывал необычные угощения, а Николай тем временем уже наливал первую стопку прозрачного, как слеза, домашнего самогона. — Ну, мусьё, — сказал он, поднимая стопку. — За знакомство! Чтобы с чистой душой и добрыми намерениями!

Лена быстро перевела. А Питер, помня свой недавний опыт с жареной картошкой и огурцами под водочку, мужественно кивнул и сделал большой глоток, чуть поморщился, но с уважением поблагодарил.


Почему-то батя называл Питера «мусьё», видимо, желая показаться интеллигентным человеком со знанием иностранных языков, но потом, после пары стопок, уже от всей души хлопал гостя по плечу, и Питер стал просто Петром, а потом — и вовсе Петей.


Атмосфера за столом быстро разрядилась. Питер старался изо всех сил: он попробовал все блюда, хвалил пельмени (и они ему, к его удивлению, понравились).

Мама всё подкладывала гостю пельмешки, приговаривая: «Кушай, сынок, кушай, а то ты такой худенький». А папа подливал самогоночку, снова хлопая его по плечу, и Питер размяк совершенно, оттаял душой и телом и уже не обращал внимания на многочисленных глазеющих на него соседок, которым именно в это время вдруг дружно понадобилась соль: «Ишь ты, Натаха-то, заморского себе привезла. Отхватила где-то в Красноярске, видать. Надо бы поглядеть, кто таков».


Ему было хо-ро-шо! Просто хорошо и всё: тепло и сытно, и душа как-то вдруг перестала маяться, потому что вокруг — такие милые, хлебосольные и открытые люди с щедрыми сердцами и гостеприимством. И они не требовали от него ничего, кроме его искренности. И он платил им тем же.

Да и Наташка сидела рядышком и уже что-то очень простое сама переводила родителям и улыбалась ему, и, казалось, даже взглядывала на него как-то по-особенному.


Он привёз всем подарки: мягкую игрушечную птичку киви как символ Новой Зеландии — для младшего брата Наташи по имени Егорка, а ещё богато иллюстрированные книги и календари о своей родине.

Для них этот набор показался странным: нам же, в России, всегда надо что-то более нужное в хозяйстве, но они всё же дружно и весело тыкали пальцем в книги и восхищённо рассматривали красоты чужой природы.


Наташа принесла семейный альбом с фотографиями и пыталась объяснить, кто где. Ленка была на подхвате и старательно переводила, пока Питер окончательно не запутался в сложных родственных связях.


Родные стены грели Наташу. Она видела, как тепло родители принимают Питера, и сама начинала смотреть на него другими глазами — не как на проблему или чужака, а как на человека, который стал частью их общего праздника. Что-то тёплое и спокойное зародилось у неё в груди.

Так что дело, вроде бы, пошло на лад.

Когда они уже уезжали, Николай обнял Питера на прощание и прошептал ему на ухо, глядя на Наташу:


— Ты её не обижай. Она у нас золото.


Питер, не поняв ни слова, уловил интонацию и серьёзно кивнул:


— Yes. Обещаю.


— Так, Петро, надолго не прощаемся. Через неделю картоху копать начинаем всем гамузом, лишние руки никогда не помешают. А потом и в баньку — попарим тебя от души. Так что ждём. Не забудь про форму одежды. — увесисто добавил Николай, похлопав Питера по плечу.


— Па-а-ап! Ты с ума сошёл? – обалдела Наташка, у которой округлились глаза.


Питер вопросительно посмотрел на Ленку. Та, в шоке от только что услышанного, не стала переводить сразу, а только осторожно спросила у Николая:


— Дядя Коля, а вы уверены? Питер ведь, возможно, картошку только в супермаркете видел, очищенную да в пластике. А баня... он же, простите, сгорит там как новогодняя петарда!


— Тем более надо! — обрадовался Николай, словно только этого и ждал. — Пусть посмотрит, как мы, сибиряки, с землёй разговариваем и душу отводим. А то всё по музеям да ресторанам его водите – эка невидаль!


Ленка вздохнула, подняв глаза к небу, и перевела:


— Питер, Николай снова приглашает тебя в гости через неделю… В Сибири начинается сбор урожая картофеля… Надо помочь… А потом будет русская баня… И просит, чтобы ты взял с собой форму одежды для этой работы… А если у тебя подходящей одежды нет, то тебе найдут старый ватник, и дедовы старые штаны тоже подойдут, — добавила она уже от себя.


Питер расплылся в улыбке:


— Да! Спасибо за приглашение, Николай! Конечно, мы приедем все вместе!


Наивный, он ещё не знал, что ему предстоит копать картошку на их поле размером со средний стадион…


— А… ватник? Что это?

— Одежда на все случаи жизни, — ответила ему Ленка, всё ещё пребывая в шоке, — кроме торжественных случаев, конечно.


На пути обратно в город он молча смотрел в окно на проносящиеся мимо темнеющие таёжные массивы.

— Они замечательные, — наконец сказал он. — Очень тёплые. Как солнце. Спасибо.


Наташа улыбнулась ему легко и без тени смущения:


— Да… Они у меня лучшие.


Казалось, лёд тронулся.


ГЛАВА 7

Проверка на вшивость


Золотая сибирская осень стояла в самом разгаре, когда отец Наташи, Николай, позвонил дочери:


— Доча, — сказал он с той особой значительностью в голосе, с какой сообщают о событии государственной важности. — Завтра к шести чтобы как штык были! Сам вас заберу. Едем к нам, картошку копать. И баньку истопим, настоящую.


— Пап, не надо! Я думала, что ты пошутил в прошлый раз.


— Какие шутки? Это, доча, проверка на вшивость. А это дело не шутейное. — Сказал, как отрезал, и положил трубку.


На следующее утро, ровно в шесть часов, все втроём, похожие на сонных мух, они покорно ждали батю у подъезда дома Наташи. Питер, наученный горьким опытом русской действительности, был экипирован в невероятный ярко-синий с неоновыми вставками салатового цвета горнолыжный костюм для экстремального альпинизма, купленный им вчера в красноярском магазине спортивной одежды.


— Ты в курсе, что мы едем картошку копать, а не Эльбрус штурмовать? — удивилась Наташка, смущённо зевая и прикрывая рот ладошкой. Ленка сонно и вяло перевела.


— Я готов к русскому экстриму, — с полной серьёзностью ответил Питер, поправляя рюкзак.


В этот момент с грохотом, будто разрывая утреннюю тишину, подкатил старенький УАЗик Николая. Окно опустилось, и оттуда пахнуло бензином и духом безграничной уверенности в себе:


— Ну что, интернационал, погрузка! — прогремел Николай. — Покажу я вам, что такое сибирская жатва!


Дорога в село, за полтораста километров от Красноярска, была подобна отдельному приключению. Николай, покосившись на синий комбинезон оттенка «вырви глаз», спросил Наташку:


— А твой-то василёк как, на картохе не сдуется? Ты, Лен, это, скажи ему, пусть не трусит, мы его в бане, как следует, пропарим! Ниче-ниче, выживет! — и, чуть понизив голос, серьёзно добавил: — Проверим мужика на вшивость.


Лена перевела, деликатно опустив последнюю фразу:


— Дядя Коля спрашивает, все ли у нас хорошо. Говорит, не переживай, баня тебя взбодрит.


Питер засмеялся в ответ и показал оттопыренный вверх большой палец. Потом наклонился к Ленке и шёпотом спросил:


— Я никогда не слышал слово «вшивость». Что это? Это плохо? Николай сказал это так… грозно.


— Для тех, кто хочет понять Россию, это необходимо. Считай это посвящением в тайное общество, только вместо масонских знаков у нас будет картошка и берёзовый веник. И приготовься не ныть, — с философским выражением лица и также шёпотом ответила ему подруга.


Питер проникся:


— Я готов к посвящению. Я хочу понять.


— Ну, тогда добро пожаловать в наш орден, — хитро улыбнулась Ленка.


Питер обернулся к спине Николая и кивнул, как будто принимая незримый вызов. Теперь это была не просто поездка в деревню. Это была инициация…

Проверка на вшивость.


Село встретило их пением запоздалых петухов, брехливым лаем собак, дымком из труб и необъятным полем за околицей. Галина ждала эту компанию с чаем и с только что испечёнными пирожками, на крыльце уже сидели братишка Наташи Егорка и Витек – взрослый уже племянник Николая, который каждую картофельную битву за урожай стоял со своей лопатой в их рядах. Помощь эта всегда была взаимна.


— Ну, братва, за работу! – скомандовал после завтрака Николай, с размаху вручив Питеру... маленькую совковую лопатку:


— На, Петро, с этой начнёшь. А нашу, штыковую, ты, поди, и поднять-то на первых порах не сможешь.


Питер с недоумением посмотрел на свой инструмент, потом на огромные лопаты, которые Николай и Витёк вонзали в землю с таким хрустом, будто ломали хребет самой Сибири, и лицо его вытянулось.


— I can do it (Я сделаю это), — пробормотал он себе под нос и с решительным видом приступил к раскопкам. — I am strong New Zealand man (Я сильный новозеландский мужчина).


Зрелище было незабываемым. Питер в своём васильковом костюме, сгорбившись над картофельным кустом, старательно копался в земле, как археолог на раскопках Атлантиды, в то время как Николай и Витёк работали с мощью и скоростью комбайнов. Егорка подносил пустые мешки и держал их, пока в них ссыпали картошку из вёдер. Девчонки ковырялись вдалеке, изрядно отставая от мужчин.


— Натаха! — орал Николай, вытряхивая на свет божий целое гнездо картофелин. — Скажи своему, что он не червей для рыбалки собирает! Пусть шире лопатой машет, а то до морозов тут проторчим!


Но Питер не сдавался. Сбросив свою супер-куртку, он в одной футболке продолжил битву с сибирской целиной. И вот случилось чудо — под его лопаткой показалась целая охапка крупных, чистых картофелин.


— ОЙ! — завопил он так, что с ближайшей рябины слетели все птицы. — ОЙ! LOOK! POTATO! GOLD! (СМОТРИТЕ! КАРТОШКА! ЗОЛОТО!).


Николай расхохотался до слёз:


— Вот! Молодец, Петруха! На! Хлебни, — и кинул ему бутылку с домашним квасом.

Питер, довольный, отпил и скривился: — Ой... interesting...


— Интересный?! — понял его Николай. — Это тебе, брат, не фанта шипучая! Это напиток богатырей!


Лена была далековато от них, не стала переводить, сказав, что мужики и сами разберутся.


К вечеру выкопали они, конечно, далеко не всё, там работы было ещё валом, но уже уморились и решили свернуть на сегодня. После картошки их ждала баня с вениками. От бревенчатой избушки шёл густой, духовитый пар.


— Это и есть баня? — спросил Питер с наивным любопытством. — Очень... мистически.


— Мистически – это, когда ты из неё выползаешь заново рождённым! — пояснил Николай. — Пошли, Витек. Егорка, айда! Покажем новозеландцу, что такое сибирский пар!


Через полчаса дверь в предбанник распахнулась, и оттуда вывалился сначала Егорка, за ним Витёк, а затем Николай, который вёл под руку абсолютно алого Питера с заплетающимися ногами. Тот был завёрнут в простыню и напоминал гладиатора после боя со львом.


— Жив? — обеспокоенно спросила Наташка, подавая ему стакан домашнего кваску.


— Жив, жив! — заверил Николай, сияя. — Настоящим сибиряком стал! Сначала ойкал, а потом терпел — молодцом! Говорит, у них в Зеландии такого пара и в помине нет!


Питер, шатаясь, сделал глоток и выдохнул:


— ОЙ... GOOD... Very powerful... (ОЙ… ХОРОШО… Очень мощно…).


— Не за что, — хлопнул его по плечу Николай. — Теперь ты наш, картошку копал, в бане парился! Можешь считать себя сибиряком! — И громко захохотал.


После бани все сначала разбрелись по дому, кто куда, и прилегли на полчасика — отдохнуть. А потом сидели за огромным столом. Дымилась парная картошка с грибами, шкворчала на сковороде вчера с вечера пойманная Николаем в озере рыба, а в центре стола стоял горшок с домашней сметаной — такой густой, что ложка в ней стояла.

Николай решил, что пора научить гостя русскому языку, показал пальцем на сковородку и громко и очень уж членораздельно сказал, глядя на Питера:


— Ры-ы-ба! – и оттопырил большой палец вверх.


Питер вопросительно глянул на Лену. Та перевела:


— Николай хочет научить тебя русским словам. Рыба — это по-русски, а по-английски просто фиш. Сам вчера ловил. Не в вашем море-океане, конечно, а в озере нашем, но тоже ничего. Ешь, не бойся. Не отравишься.


Николай разлил всем по стопочкам домашнюю настойку на кедровых орешках:


— За картошку! За баню! Всех с лёгким паром! И за то, чтобы ты, Петро, не забывал, как в Сибири гостей встречают!


И Питер, уставший, но невероятно счастливый, ел за троих.


— Вот это еда, — говорил он, а Ленка переводила. — Настоящая. Я теперь понимаю, откуда в русских столько силы.


Уплетали за обе щеки и вскоре застолье притихло. Все были сытые, довольные, щёки горели румянцем — и от бани, и от жара печи, и от выпитого, и от простого человеческого тепла. Девчонки тоже размякли и сидели, улыбаясь сами себе.

И в этой внезапной тишине Питер поднял взгляд на Наташу. Он смотрел на неё не как на красивую картинку или экзотическую «русскую невесту», а как на что-то родное и бесконечно дорогое. В его взгляде была какая-то новая, взрослая нежность и понимание. И этот дом, этих людей, эту землю он принял это всё как своё.


И тут Галина, улыбаясь его взгляду, тихо, словно сама для себя, завела:

— О-ой, да не вечер, да не ве-е-че-ер...


Николай тут же подхватил, его низкий, чуть хриплый голос наполнил комнату:

— Мне-е малым-мало спало-о-ось...


Девчонки, не сговариваясь, присоединились, и вот уже всё застолье гудело знакомой, пронзительной до слёз мелодией. Потом пели «По диким степям Забайкалья», и ещё, и ещё. Питер, не понимая слов, сидел, заворожённо глядя то на Наташу, то на них на всех. Он видел, как преображаются их лица, как светлеют глаза, и, казалось, самой душой чувствовал, о чём эта песня — о тоске, о дороге, о любви.

Когда песня стихла, в наступившей тишине он тихо выдохнул:


— This is... the real Russia. I see it now. (Это… настоящая Россия. Теперь я это вижу). И это прозвучало не как удивление, а как глубокое, почтительное признание.


Но силы его были на исходе. Едва встав из-за стола, он извинился и, почти не помня себя от усталости и банного жара, с трудом доплёлся до предложенной ему Галиной комнаты и рухнул на кровать с пуховой периной. Голова его утонула в белоснежной горке пуховых подушек, и через мгновение он уже спал крепким, младенческим сном, не шевелясь до самого утра.


ГЛАВА 8

Утро с удочкой


Сон в деревенском доме — дело особое. Питер спал тем беспробудным сном, когда тело отключается после банного жара и дневного труда. Поэтому, когда в пятом часу утра дверь скрипнула, он не услышал. Осознание пришло, только когда чья-то большая, тяжелая и тёплая ладонь бережно легла на его плечо. Он открыл глаза. В сизом предрассветном сумраке стоял Николай в старом ватнике.


— Ш-ш-ш, Петро... Подъём, — шёпот Николая был густым и хриплым, как скрип снега под валенком.


Питер сел на кровати, зевая: — What? (Что?) — прошептал он в ответ, протирая глаза.


Николай не стал долго объяснять. Он поднёс палец к губам, а потом сделал два выразительных жеста: сначала изобразил, как закидывает удочку, а потом, прищурившись и сделав серьёзное лицо, показал на себя и на Питера, словно связывая их невидимой нитью общего дела.


— Рыба? — догадался Питер, вспомнив вчерашний урок русского языка.


— Ага, — кивнул Николай, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Рыба.


Больше слов не было. Питер выбрался из-под одеяла и потянулся к своему «вырви глаз» горнолыжному костюму.


— Не-не-не, — Николай с отвращением помотал головой, тыча пальцем в светящуюся в сумраке ткань. Он порылся в углу и швырнул Питеру тот самый, обещанный на прощание, поношенный ватник, штаны и стоптанные кирзовые сапоги. — Наша... униформа, — с гордостью произнёс он, похлопав себя по груди.

bannerbanner