Дыхание двух миров

Аня переглянулась с Дану, тот едва заметно кивнул.

– Ладно. Но только для представлений! – она достала телефон. – Никаких внезапных визитов, ясно?

– Иначе мы тебя сами прибьём, – добавил Дану. – Она как сестра Ане.

Тин, молча, кивнул, сохраняя адрес. Он и правда не знал, зачем он это делает. Просто хотел, чтобы образ Елены в его голове приобрёл реальные очертания. Улица. Дом. Номер квартиры.

Возвращаясь в свой безупречно чистый и безмолвный пентхаус, он подошёл к окну. Океан был тёмным и бескрайним. Он достал телефон и написал: «Добрых снов. Пусть тебе приснится что-то прекрасное». И впервые ему показалось, что восьми тысяч километров между ними – это не такое уж и большое расстояние.

Их переписке исполнилось девять месяцев. Девять месяцев интенсивного, ежедневного обмена мыслями, шутками, воспоминаниями и мечтами. За это время они прошли путь от осторожных незнакомцев до самых близких людей в жизни друг друга. Они знали распорядок дня друг друга, любимые блюда, детские страхи и заветные желания. Они были виртуальными отражениями друг друга, идеально подходящими, как ключ к замку. Но замок этот оставался запертым.

Елена сидела в своей студии, дорабатывая эскиз для квартиры в историческом центре. За окном бушевала настоящая русская метель, заваливая снегом машины и пешеходов. Она отложила графический планшет и потянулась к телефону. Сегодняшний разговор с Тином был особенно теплым. Они обсуждали абстрактные понятия – что такое тоска и существует ли она у него, выросшего под вечным солнцем.

Тин (15:20): Тоска… Мама иногда говорит это слово, глядя на старые фотографии. У нее в глазах появляется что-то далекое, влажное. Я думаю, тоска – это не по месту, а по времени. По тому, что безвозвратно ушло. У нас есть свое слово – «ностальгия», но оно не такое… объемное. Твое описание метели – вот оно, звучит как тоска. Белая, бесконечная, безмолвная.

Елена (15:25): Ты прав. Тоска всегда о прошлом. А метель – она о настоящем. Она заставляет замедлиться, закрыться от мира, остаться наедине с собой. Иногда это даже приятно. Как кокон.

Тин (15:26): Мне начинает ее не хватать, твоей метели. И кокона. Здесь всегда кто-то есть, всегда шумно, всегда движение. Иногда хочется, чтобы мир просто замолчал.

Она смотрела на его слова, и вдруг острота ощущений стала почти физической. Ей захотелось не просто читать его мысли, а услышать, как он их произносит. Услышать интонацию, паузы, дыхание. Этот человек стал для нее всем, но он оставался набором букв на экране.

Игра, когда-то такая увлекательная, начала напоминать тюрьму. Прекрасную, уютную, но тюрьму. Стены, возведенные ими же, стали тесны.

Вечером того же дня она не выдержала. Они говорили о музыке. Он прислал ей песню вьетнамской группы, а она ему – отрывок из концерта Рахманинова.

Елена (19:10): Я представляю, как ты слушаешь это. Сидишь на своем балконе, смотришь на океан. Какое у тебя выражение лица? Ты закрываешь глаза? Улыбаешься?

Тин (19:12): А ты? Когда слушаешь Рахманинова? Ты рисуешь в это время? Или просто закрываешь глаза?

Они уперлись в потолок своих возможностей. Текст больше не мог передать всего. Нужен был голос. Нужен был следующий уровень.

Елена набрала сообщение, потом стерла. Потом набрала снова. Это было нарушением правил. Но разве правила, придуманные год назад, могли быть важнее того, что родилось между ними за это время?

Елена (19:15): Наши правила… они начинают меня душить. Мне мало твоих слов. Я хочу услышать, как они звучат.

Она отправила сообщение и зажмурилась, как будто от взрыва. Ответ пришел не сразу. Прошло пять мучительных минут. Она уже представила себе все: он оскорблен, он считает, что она все разрушила, он…

Загорелся значок «набирает сообщение». Потух. Снова загорелся.

Тин (19:21): Я немного боюсь.

Три слова. Простых и оглушительных.

Елена (19:22): Чего?

Тин (19:23): Что мой голос тебе не понравится. Что он не будет соответствовать тому образу, что ты создала. Что я разочарую тебя в реальности. Я дорожу тем, что у нас есть. Я не хочу это потерять.

Она прочитала и поняла, что он испытывает ровно те же чувства, что и она. Тот же страх, та же уязвимость.

Елена (19:25): А я? А если мой голос покажется тебе писклявым? Или слишком резким? Мы играли в эту игру, чтобы обезопасить себя от разочарований. Но мы создали нечто большее. И теперь эта безопасность стала опасной. Мы можем задохнуться в ней. Я не хочу терять то, что у нас есть. Я хочу, чтобы это стало настоящим. Давай рискнем. Позвони мне.

Она оставила свой номер телефона. И закрыла ноутбук. Ей нужно было подышать. Она вышла на балкон, навстречу колючему снегу. Метель била в лицо, но она не чувствовала холода. Все ее существо было напряжено в ожидании. Но иначе было нельзя.

Вернувшись в комнату через полчаса, она с дрожью в руках взяла телефон. На экране горело уведомление о пропущенном вызове с незнакомого номера. И одно сообщение.

Неизвестный номер (19:50): Это Ти.

Сердце ушло в пятки. Она сделала глубокий вдох и нажала кнопку вызова.

Трубку взяли на первом же гудке.

– Привет, – его голос звучал ниже, чем она представляла. С лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся.

– Привет, – выдохнула она, чувствуя, как дрожит собственный голос.

Пауза. Они слушали дыхание друг друга, словно пытаясь запомнить его ритм.

– Ты… – начал он и замолчал. – Прости. Я не знаю, что сказать.

– Я тоже, – рассмеялась она, и смех получился нервным, прерывистым. – Может, просто помолчим?

– Давай, – его голос стал тише. – Я буду слушать, как ты дышишь.

Они молчали минут пять. Только дыхание в трубке и далёкие звуки метели за окном.

– Знаешь, – наконец произнёс он, – твой голос… он как тёплый чай в холодный день.

– А твой… как океан, – ответила она. – Глубокий. И немного штормовой.

– Значит, мы подходим друг другу, – тихо сказал он. – Океан и чай.

– Наверное, – она улыбнулась. – Но если ты вдруг начнёшь бушевать, я добавлю в тебя сахар.

Он засмеялся – искренне, громко. И этот смех сделал всё реальным.

– Елена, – его голос вдруг стал серьёзным. – Я хочу увидеть тебя.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она, сделав вид, что не расслышала Тина, прижимая телефон к уху так, что оно начало болеть. – Голосом.

– Хорошо, – он согласился, – Сегодня… сегодня был странный день. Утром я на пляже нашел ракушку. Совершенно круглую. Она была похожа на маленькую планету – ну, знаешь, как в детских книжках? Я подумал о тебе. Подумал, что хочу когда-нибудь показать тебе, как здесь солнце садится в океан. Нет. Оно не садится. Оно тонет в нем, заливая все малиновым и золотым. И кричат чайки… Ты слышишь?

Он, наверное, поднес телефон к окну, потому что шум прибоя усилился, заполнив ее тихую комнату с падающим за окном снегом. Два мира – горячий и холодный – соединились в звуке. В его голосе. Она слушала, закрыв глаза, и ей казалось, что она уже там, с ним, чувствует на коже теплый, соленый ветер.

– Да, – прошептала она. – Я слышу. И я там.

Они просидели на телефоне больше двух часов. Говорили обо всем и ни о чем. Смеялись. Молчали. Правила были нарушены, но ничего не рухнуло. Наоборот, их вселенная расширилась, обрела новое измерение – звук. Теперь он был не просто Тин, виртуальный собеседник. Он был Ти, человек с потрясающим голосом, который смеялся, шутил и говорил с ней из своего далекого Нячанга.

Когда они, наконец, попрощались, в ее комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Она была живой, наполненной эхом его слов, его смеха, его дыхания. Она подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу и улыбнулась. Их год молчания закончился. Началось что-то настоящее. И это «настоящее» пахло океаном и звучало его голосом.

И однажды, в один из таких разговоров, когда за окном его отеля бушевал тропический ливень, а у неё, как она сказала, «тихо падал снег, как в кино», он не выдержал.

– Лена, – его голос в трубке прозвучал глубже обычного. – А ты когда-нибудь представляешь, как это будет? Наша встреча.

Молчание на том конце протянулось на несколько ударов сердца. Потом он услышал лёгкий, нервный смешок.

– Ты знаешь, я… боюсь сглазить. Мне так хорошо в нашем тёплом коконе из голосов.

Он понял. Она снова отвела разговор, как в прошлый раз. Её крепость была прочнее, чем он думал. И в тот момент что-то в нём надломилось. Не злость, а глухая, холодная усталость. От этой игры, от этой вечной дистанции, от её страхов, которые стали и его тюрьмой.

– Понятно, – сказал он, и его голос вдруг стал ровным, почти чужим. – Спокойной ночи, Лена.

Он положил трубку. И пропал.

На следующий день он не написал. Не позвонил. Его молчание повисло в воздухе, густое и непробиваемое. Елена отправила ему три сообщения – сначала лёгкое, потом тревожное, потом просто «Тин, ты там?». Тишина.

Он ушёл в работу с таким ожесточением, что даже его команда забеспокоилась. Он решал проблемы отеля, которых не существовало, перекраивал графики, устраивал внеплановые проверки. Он был как робот, отлаженный и бездушный. Вечерами он просто стоял на балконе пентхауса, глядя на океан, и не отвечал даже на звонки Дану и Ани.

– Тин, чёрт возьми, что случилось? – вломился к нему Дану на четвёртый день. – Аня с ума сходит, Елена ей пишет!

– Ничего не случилось, – монотонно ответил Тин, не оборачиваясь. – Всё как было. Просто игра закончилась.

– Какая игра? Ты о чём?

Но Тин не стал объяснять. Он просто выждал, пока Дану уйдёт, и снова погрузился в своё ледяное молчание. Он не злился на неё. Он ненавидел тупик, в который они зашли. И пока он молчал, где-то в глубине, в самом ядре этой тишины, зрело решение. Тихое, твёрдое, необратимое. Оно не пришло как озарение. Оно выкристаллизовывалось из боли её отказа и его собственной невозможности так больше жить.