Рыжеборрдая Ведьма

— Даша, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты видишь ту девочку в углу?

Даша не пошевелилась, но её пальцы на одеяле дрогнули.

— Та девочка — не ты, — сказала Вива.

— Она — тень. Тень той женщины, которая жила здесь. Она не злая. Она просто грустная. Она ждала, чтобы кто-то сказал ей то, что она не успела сказать своей дочери. Ты можешь помочь ей. Скажи ей: «Твоя Анна жива. Она справилась. Она выросла. Ты можешь быть спокойна. Иди».

Долгая тишина. Женщина замерла, не дыша. Даша лежала неподвижно, но её глаза — пустые, ничего не видящие — вдруг наполнились. Не слезами, светом.

— Мама, — сказала девочка. Голос был тихим, хриплым, как у человека, который долго молчал. — Мама, я вижу её. Она плачет. Она говорит, что боится. Что она не хотела уходить.

— Она… она плачет, — сказала Даша, и голос её был тонким, как колокольчик.

— Она говорит: «Я не знала, что она жива. Я думала, что она пропадёт без меня. Я так сильно этого боялась».

— Скажи ей, что она не пропала, — сказала Вива.

— Скажи, что Анна сильная. Что она простила свою мать. Что она не держит зла.

Даша замолчала. Её лицо было сосредоточенным, как будто она слушала кого-то невидимого. Потом она улыбнулась — впервые за три месяца.

Женщина у кроватки замерла. Её лицо исказилось — от ужаса, от надежды, от неверия.

Даша повернула голову и посмотрела на угол комнаты. Там, где раньше была только тень. Вива не видела того, что видела девочка. Но она чувствовала, как воздух в комнате начинает меняться — становиться легче, чище, прозрачнее.

— Она уходит, — сказала Даша.

— Она говорит «спасибо». Она говорит, что теперь может быть спокойна. Что она будет ждать нас там. Что мы встретимся.

Она замолчала. Её глаза закрылись — впервые за три месяца. Её дыхание стало ровным, глубоким — таким, каким оно бывает у здорового ребёнка, который наконец-то уснул.

Вива встала. Подошла к нынешней матери, положила руку ей на плечо.

— Всё, — сказала она. — Тень ушла. Она больше не вернётся. Ваша дочь заговорит. Она будет здоровой. Ей просто нужно было помочь той женщине сказать то, что она не успела.

— Она будет спать, — сказала она. — И когда проснётся, она будет помнить, что вы есть. Что вы вместе. Что она не одна. То, что жило в этом доме — ушло. Навсегда. Вам больше нечего бояться.

Женщина заплакала — впервые за три месяца, наверное, за всё время, что они жили в этом доме. Плакала тихо, как плачут после долгого пути, когда наконец видишь свой дом.

Вива оставила их. Вышла в ночь. Дождь кончился, ветер стих, и небо начинало светлеть — там, за горизонтом, где рождался новый день. Она шла по мокрой тропе, и в её руке была кукла. Та самая, которую она взяла из сундука.

— Отдыхай, — прошептала она кукле. — Ты заслужила покой.

Эпилог. Через год.

Они приехали снова — мать и дочь, счастливые, живые. Даша бегала по саду, собирала яблоки, смеялась звонко. Вместе с ними был кто-то третий — молодая женщина, лет тридцати, с глазами, в которых стояла тихая благодарность.

— Это Анна, — сказала мать Даши.

— Та самая. Та, чья мать ушла. Мы нашли её через соцсети. Она живёт в соседнем городе. Она не знала, что её мать оставила в этом доме боль. Но она приехала, чтобы сказать «спасибо». И чтобы попрощаться с тем местом, где всё началось.

Анна подошла к Виве. Её руки дрожали, когда она протянула небольшой свёрток.

— Я нашла это в вещах матери, — сказала она.

— Её дневник. Я прочитала его. В нём мама писала про меня, про свою любовь ко мне. Про свой страх. Мама не была злой — она была больной. Я не знала. Я думала, что она меня бросила. А она пыталась спасти.

Вива взяла дневник. Ей не нужно было его читать — она и так знала.

— Оставь его себе, на память.

— Твоя мать очень любила тебя, — сказала Вива.

— И ты простила её.

— Да, — кивнула Анна.

— Я простила её.

И себя простила — за то, что злилась на неё все эти годы. Наверное, это и есть самое главное. Они пили чай на кухне, под стеклянным куполом, где зимнее солнце рисовало золотые узоры на стенах. Даша принесла рисунок — кривое, но яркое солнце, раскрашенное всеми цветами радуги.

— Это вам, — сказала она, протягивая листок.

— За то, что вы пришли. За то, что не боялись. За то, что показали мне, как уходит страх.

Они стояли в саду, смотрели на закат. Три женщины — мать, дочь и та, что помогла им всем обрести покой. И где-то там, за горизонтом, в тишине, которую никто не нарушал, была та, первая, которая наконец-то могла улыбнуться. Потому что её Анна жила, любила и прощала.

Вечером Вива проводила их до калитки со словами — Приходите, если будет трудно. Или, когда будет легко. Или, когда просто захочется чая. Она вернулась в мастерскую и повесила рисунок Даши на стену, как напоминание об этой истории — это была история про «боль», которая не могла покинуть этот мир. О доме, который хранил крик. О женщине, которая не справилась. О девочке, которая научилась говорить «я не боюсь».

Вива села в кресло, налила себе травяной чай с розмарином, листочки мяты, кусочками лимона и ягодами земляники, посмотрела в окно, где начинался новый день. И подумала: «Иногда помощь — это не когда ты даёшь человеку ответ. Это когда ты сидишь рядом, пока он ищет его сам. И когда он находит — ты просто улыбаешься и говоришь: «Я знала, что ты сможешь».

Глава 2. Вива Рыжеборрдая.

Дверь не издала ни звука, когда чужак приложил ладонь к медной пластине. Дом знал: этот человек не был зван, но впустил его — возможно, для того самого разговора, который назревал уже давно. Система видеонаблюдения полностью окутывала дом со всего периметра, система доступа была настроенная на биометрию Вивы и ещё нескольких доверенных лиц, но всё же имела один слепой режим входа во двор через калитку: «впустить того, кто переступит порог с открытой душой». У этого порог души был не просто закрыт — заколочен, но всё-таки ему удалось проникнуть во двор. Видать очень уж было надо.

Он ворвался в мастерскую, даже не потрудившись оценить пространство: панорамные окна, за которыми осень тихо роняла листья, интерактивную панель на стене с медленно плывущими облаками, стеллажи с травами, соседствующие с графическим планшетом. Для него это была просто «лавочка странной бабы», а он — хозяин жизни, привыкший получать всё.

— Мне нужно зелье, — с порога заявил он, не поздоровавшись.

Вива даже не повернула головы. Она стояла у стола, перебирая пучки сушёного зверобоя, и лишь краем глаза отметила его костюм — дорогую ткань, которая не спасала от дешевизны внутри. На вид около пятидесяти, квадратная челюсть, глаза навыкате, в руках — конверт, который он с размаху шлёпнул на стол.

— Там достаточно, — добавил он, кивая на конверт.

— Чтобы вы забыли о своих принципах и сделали, что просят.

— Вы даже не знаете, о чём будете просить, — произнесла она негромко. Голос её был низок и спокоен, но в нём уже звенела та струна, что заставляла людей либо замолкать, либо говорить правду.

— Любовное зелье, — выпалил он. — Для одной... девушки. Молодой. Чтобы ко мне потянулась. Сама. Думаете, я не знаю, что такие вещи делают?

Вива медленно подняла на него взгляд. Малахитовая зелень её глаз будто впитала в себя свет из панорамного окна и теперь отражала его обратно — холодно, прицельно, прожигающе.

Вива перевела взгляд на конверт. Её тонкий палец с кольцом из резного агата легко коснулся бумаги.

– Хм, щедро, – кривя губы в презрительной ухмылка, сказала Вива.

И на глазах у гостя конверт начал менять форму, фактуру, цвет. Бумага стала шершавой, края истончились, и через мгновение на столе лежал не конверт с деньгами, а горка сухих, шелестящих кленовых листьев — тех самых, что ветер гонял за окном. Он даже не понял, что произошло.

Ваша страсть, — произнесла Вива, и голос её теперь резал, как скальпель, — пахнет не потом и не кровью. Она пахнет скукой и желанием купить то, что не продаётся.

Она увяла, еще не успев расцвести. То, что вы хотите, не зелье, а насилие. Я не помогаю насильникам. Невозможно заставить человека делать то, чего он не хочет, против его воли. Я не буду помогать тебе.

— Забирайте свой конверт и уходите.

Ошеломленный мужчина попятился. Его квадратная челюсть отвисла, он переводил взгляд с конверта на ведьму и обратно, пытаясь найти объяснение фокусу с листьями, но мозг, привыкший к примитивным схемам «деньги-товар», отказывался работать.

— Ты... вы... — забормотал он.

— Уходите, — коротко бросила Вива. — Вы тревожите покой моих мхов.

Он уже взялся за ручку двери, когда её голос настиг его снова — мягче, но оттого ещё страшнее:

— Если принесёте тоску — поговорим. И прихватите свою совесть. Я чувствую, она заблудилась где-то у вашего дома. Или у той молодой девушки, которую вы уже пытались купить. Скривив губы в едва уловимой, сухой как осенний лист, ухмылке, Вивиана лёгким движением пальцев поправила на груди старинный серебряный малахитовый амулет – который так явно отражал цвет её малахитовых глаз, в котором, казалось, навеки застыл первый вопросительный взгляд мира. Металл был тёплым от её прикосновения, живым.

Затем, не удостоив мужчину больше ни взглядом, ни словом, она плавно развернулась к нему спиной, будто закрывая не дверь, а целую главу ненужного разговора. Складки её платья цвета грозового неба зашелестели, словно листва предостерегающе, а в воздухе повис не вызов, а окончательный вердикт: аудиенция завершена. Дверь за ним закрылась с едва слышным электромагнитным щелчком — дом сам проводил незваного. А Вива уже смотрела на интерактивную панель, где всё так же медленно плыли облака. Её мысли были далеко — там, где семь лет назад оборвалась нить, связавшая её с Любомиром. А затем еë внимание уплыло вглубь мастерской, к тихому диалогу с травами на полках и памяти, что была куда честнее любого живого собеседника.

— Денежные мешки, — тихо сказала она самой себе, усмехнувшись устало.

— Времена меняются, а люди — нет. Всё те же попытки купить душу, не имея своей.

Она протянула руку к пучку зверобоя, и в её жесте скользнула та самая усталая, всё понимающая мудрость.

Вива, так звала её бабушка. Слово-семечко, из которого выросло всё. Не полное, важное «Вивианна», а короткое, такое тёплое, нежное и домашнее — «Вива». "Вивианна" — имя, связанное с волшебством и природой. Бабушка говорила, что это не просто имя. Это пожелание. Viva — «живи», «живая». Живи ярко, живи сильно, живи так, чтобы твоя жизнь сама становилась светом, изучая этот свет для людей. Бабушка, чьи волосы были уже не огненными, как раньше, а седыми, словно пепел от костра, произносила это слово с особой интонацией. В нём слышалось и призыв, и благословение, и напутствие.

— Вива, дитя моё, солнце уже в зените, — будила она девочку, и имя звучало как приглашение к новому дню.

— Вива, не бойся, твой огонь — он внутри, — шептала она, когда девочка пугалась своих первых, неконтролируемых вспышек света после которых появлялась видения. И имя становилось заклинанием защиты.

— Помни, Вива, — говорила она уже серьёзно, глядя ей в зелёные, как свои собственные, глаза. — Наш свет — не для ослепления. Он для того, чтобы видеть. Видеть суть. Видеть всю правду. Даже если она неудобная. Даже если она причиняет боль, как от слишком сильного солнечного ожога. И когда бабушка ушла, растворившись в золотистой дымке осеннего леса, оставив ей только старый платок, пахнущий дымом и мятой, и это имя — оно перестало быть просто сокращением. Оно стало титулом сердца. Глубоким, тайным и сокровенным. Его могли использовать только близкие, те, кто прошёл проверку её внутренним светом и не отвернулся. Услышать от кого-то «Вива» — значило ощутить прикосновение доверия. Это было напоминанием о корнях, о той простой мудрости, что предшествовала титулу «Рыжеборрдая».

«Рыжеборрдая» — не фамилия, а прозвище-титул, которое дали предки за огненный цвет волос и мудрость, подобную седой бороде старца. Она носит его с гордостью.

«Вивианна Рыжеборрдая» — это звучало для мира. Для просителей, для тех, кто приходил за мудростью или судом. Это был полный титул, знамя, имя-обязательство. Но «Вива»… Это было имя для самой себя. Для тихих разговоров с памятью о бабушке у очага. Для мимолётных, редких мгновений усталости, когда хотелось быть не Солярисом, а просто женщиной. Для того, кто однажды, может быть, сумеет пройти сквозь её свет и увидеть не только ведьму, но и ту девочку, которую будили словами «живи». Милую, добрую и в то же время сильную, мудрую и справедливую, готовую защитить слабого, открыть глаза невидящему и помочь затерявшемуся во тьме.

И когда в редчайшие моменты полного покоя, глядя на закат, она шептала сама себе: «Всё в порядке, Вива…», — в этом была вся нежность, вся уязвимость и вся несокрушимая сила, посеянная когда-то одним простым словом.

Перед вами женщина, чей возраст — не отметина, а отточенная форма. Лет сорока, чуть более, но выглядит она на вечность, воплощенную в зрелой женственности. Красота её не из тех, что спокойно взирает с полотен. Она тревожит, как отблеск пламени на стене, притягивает, как глубина старого леса, и обжигает, если подойти слишком близко к сути.

Лицо её — красивый овал с высокими, благородными скулами, кожей цвета старого пергамента, тронутого лёгким, красивым загаром. Черты ясные, спокойные, но в уголках губ и у глаз затаились лучики мелких морщинок — следы тысяч улыбок и мгновений глубокой, пронзительной концентрации. Когда она сосредоточена, её взгляд становится тяжёлым, очень глубоким и осязаемым, а в минуты доброты — всё лицо смягчается теплом, которое нежно обволакивает и исходит изнутри.

Но истинную корону её составляет грива волос. Не просто рыжие. Это пламя в середине осени — медь, каштан, темное золото.

Они — объяснение её титула. Это не просто рыжие волосы. Это медная река, поток жидкого янтаря, пламя, пойманное и заплетённое в густые пряди. В полумгле они тлеют, как угли, на солнце — полыхают, ослепляя чистотой и силой цвета. Она носит их по-разному: то собранными в тяжёлую, сложную косу, что лежит на плече, как корень мудрого древа, то распущенными — и тогда они обрамляют её голову нимбом, живым и подвижным.

Они никогда не бывают идеально убраны: пара локонов всегда вырывается из элегантной палочки-шпильки, которую она часто использует для волос, и для заклинаний, будто сама ее энергия не удерживается.

Высокая и стройная, с осанкой пианистки или фехтовальщицы, она двигается бесшумно и целеустремленно, как хищная кошка в темноте, но без угрозы, а с уверенностью силы, которой нечего доказывать.

Еë главный инструмент и зеркало души — глубокие, зелёные глаза. Не изумрудные и не бирюзовые, а цвета малахита, цвета тихой лесной глубины. Но в этой зелени живёт иной свет.

В состоянии покоя, когда она слушает, созерцает или творит свою благую магию, в глубине глаз загорается тёплый, медово-янтарный свет. Он притягивает, как очаг в стужу, успокаивает, обещая понимание и безопасность. В эти минуты её взгляд «журчит», он мягко обтекает собеседника, смывая напряжение.

Но если её дух взволнован, если перед ней встаёт ложь, несправедливость, чёрствость — свет меняется. Он не гаснет, нет. Он леденеет. Тёплый янтарь превращается в колющий, нестерпимо яркий луч полярного сияния. Зелёная глубина становится непроглядной, как лёд над бездной. Этот взгляд сковывает. Он не читает — он сканирует, проникает, вымораживает ложь до самого корня. Он не требует ответа — он его уже знает. Это взгляд, который не обсуждает, а ставит точку, после которой возможно только молчание или признание.

Их необычный блеск — это не магия, а гипернаблюдательность, которая сканирует изнутри, как сканер анализирует и исследует объект. Кажется, она видит не только тебя, но и тень от твоих мыслей, пыль на твоей душе и тот самый корень проблемы, который ты сам от себя прячешь. От ее взгляда становится одновременно тепло и не по себе.

Добрая, но не мягкая. Ее доброта — это действие, а не сентимент. Она поможет, но сделает это так, чтобы человек выучил урок. Может дать зелье от тоски, но в рецепт добавит щепотку перца, чтобы клиент, плача от «остроты», наконец, выпустил эмоции.

Дерзкая и бесстрашная. Не терпит несправедливости, лицемерия и пассивности. Может сказать церковному фанатику: — «Ваша ряса пропитана таким страхом, что мои травы вянут от запаха. Пройдитесь по росе, прежде чем судить о солнце».

Остроумная и точная. Ее слова «бьют до костей», потому что она называет вещи своими именами, снимая все слои самообмана. Фраза не для оскорбления, а для прорыва к сути. «Ты не хочешь вернуть мужа, — может сказать она плачущей жене. — Ты хочешь вернуть ощущение, что ты не одна. Это дешевле и доступнее. Начни с чая с мятой по утрам и разговора с зеркалом».

Усталая мудрость. В ее зеленых глазах живет тихая грусть знающей. Она видела слишком много человеческих глупостей, но все еще верит в искру внутри каждого. Эта вера и держит ее.

Её дом не прячется. Он утверждается. Он стоит на окраине старого города, там, где городские кварталы сменяются диким парком и обрывом над рекой. Не избушка в лесу, а что-то напоминает бывшую обсерватории XIX века — круглое каменное здание с куполом, некогда заброшенное, а ныне превращённое в нечто иное. Место, где когда-то смотрели на звёзды, идеально подошло для того, кто черпает силу у солнца.

Это своего рода цилиндр из старого кирпича с панорамными окнами в чёрных металлических рамах, врезанными там, где раньше были амбразуры для телескопов. Купол теперь не открывается, но его покрыли матовым стеклом с золотистым напылением. Днём он отражает небо, ночью — мягко светится изнутри, как гигантский светильник. Подход к дому — это не тропинка, а мостовая из крупных светлых плит, между которыми пробивается не газонная трава, а дикоросы: тысячелистник, душица, клевер, подорожник. Они растут в строгих геометрических линиях, создавая живой, дышащий узор. Границу обозначает коварный забор с массивными столбами из кирпича, увитый диким хмелем и плетистыми розами с медно-рыжими цветами. У входа вместо клумбы — керамические сосуды причудливой формы, где буйствуют пряные травы и лекарственные растения с серебристой листвой.

Дверь — большое массивное полотно из состаренной бронзы и матового стекла. Ни звонка, ни домофона. Лишь медная пластина с едва заметным углублением для ладони. Приложив ладонь, вы сразу же проникаете в необыкновенное пространство изящества, волшебства, магии и красоты.

Переступив порог, попадаешь в единое, светлое пространство под самым куполом. Здесь царит минимализм, одухотворённый природой. Пол, идеально ровный, его зеркальная поверхность, отражающая свет и создающая эффект бесконечного пространства напоминают гладь озера. Цвет — холодный, молочно-белый с едва уловимым серо-голубым подтоном, как тонкий слой инея при холодном рассвете. По нему приятно идти босиком — он всегда чуть прохладный, но не леденящий, а освежающий. По утрам на него падают солнечные зайчики, танцующие от преломления света в окнах, а вечером в нём тонут отражения парящих световых шаров, удваивая магию освещения. Кажется, будто пол — это не поверхность, а застывшее, идеально гладкое озеро, в котором живёт отблеск неба.

Структурная штукатурка цвета «выбеленный лён» и панели из натурального дуба.

Никакого голого кирпича. Стены гладкие, матовые, тёплые на ощупь, с лёгкой, едва заметной фактурой, словно сотканной из тонких нитей. Это спокойный, нейтральный фон, который не соперничает, а подчёркивает.

Иногда между панелями встроены скрытые ниши с подсветкой, где выставлены её «инструменты»: глиняная чаша, ветка причудливой формы, коллекция солнечных камней.

В рабочей зоне часть стены представляет собой магнитную грифельную поверхность тёмно-зелёного, почти лесного оттенка, где она мелом рисует схемы, формулы трав или пишет напоминания. Это единственный элемент с «грубой» фактурой, островок тактильности и свободы в идеально гладком пространстве.

Общее впечатление: Чистота, ясность, безмятежность. Пространство, где ничто не отвлекает, а каждая поверхность работает со светом — отражает, смягчает, направляет. Это холст, на котором её собственная яркая энергия и магия раскрываются ещё сильнее. Современно, минималистично, но без стерильности — благодаря тёплым текстурам дерева и скрытым в нишах природным элементам.

Главный источник света: Купол. Изнутри он покрыт сотнями маленьких золотистых дисков (из анодированного алюминия и тонкого янтаря), которые улавливают и преломляют каждый солнечный лучик. Днём здесь царит рассеянное, тёплое, движущееся сияние, как внутри солнечных часов. Вечером включаются скрытые светодиоды, и купол превращается в карту звёздного неба, где самые яркие «звёзды» выстроены в узоры древних солнечных символов.

Кухня- алтарь: Современная кухонная станция из чёрного матового металла и светлого дуба. Всё безупречно чисто и функционально: индукционная панель, хлебопечка, мощная вытяжка. Но на открытых полках среди дизайнерской керамики стоят глиняные крынки, плетёные корзины, ступка из цельного агата. Центр — огромная столешница из слэба светлого дуба, где она готовит, сушит травы и работает. Над ней висит не люстра, а конструкция из медных трубок и ампул, в которых прорастают черенки растений в питательном геле — симбиоз химии и магии роста.

В гостиной расположен низкий диван огромных размеров, обтянутый плотной кожей цвета горького шоколада, груды подушек в чехлах из неотбеленного хлопка. Вместо журнального стола — плоская столешница незаурядной формы из окаменелого дерева на металлической подставке. На нём — ноутбук в кожаном чехле, графический планшет для набросков символов и стаканчик с карандашами. На стене — не телевизор, а огромная интерактивная панель, которая чаще всего показывает то медленно плывущие облака, то увеличенные кадры роста растений, то сложные мандалы из света.

У панорамного окна, выходящего на парк, стоит длинный стол из светлого дерева и эргономичное кресло, которое она облюбовала в своём кабинете. Но вокруг — не стеллажи с книгами. Знания хранятся в цифровом архиве, огромный монитор, внешние диски и в физических «носителях»: коллекция камней и минералов на световой панели, гербарии, заламинированные в прозрачный пластик и развешанные как арт-объекты, древние свитки, отсканированные и обработанные, лежащие под стеклом.

Спальня отделена не стеной, а полупрозрачной ширмой из японской бумаги «седзи» на стальном каркасе. Кровать-платформа с ортопедическим матрасом, бельё только из натуральных тканей. Рядом — умный светильник, имитирующий рассвет, и колонка, из которой льется ambient-музыка со звуками леса и синтезаторными пассажами. В изголовье — единственная «старомодная» вещь: шкатулка из морёного дуба с бабушкиным платком.

Сердце дома — зимний сад и купель: в пристроенной части здания, находится её святилище. Это застеклённая терраса, превращённая в тропический оазис. Здесь среди фикусов, папоротников и цитрусовых деревьев стоит современная купель из черного каменного композита с системой фильтрации и подогрева. Вода в ней не светится золотом — она облучается специальными УФ-лампами с определённым спектром, который Вива настроила под свои нужды для очищения и подзарядки. Рядом находиться хаммам-парогенератор и душ с дождевой насадкой, где она смывает остатки городской энергетики.

Технологии, служащие природе:

Всё здесь пронизано умными системами, но они не правят балом, а служат. Умный дом поддерживает идеальный микроклимат для растений и Вивы. Сенсоры следят за чистотой воздуха и по мере надобности включают ионизатор. Солнечные панели на части крыши обеспечивают автономию бесперебойного электропитания. Даже музыка и свет реагируют на её биоритмы, снятые с умного браслета, который Вива приобрела в одной из поездок в Испанию.

Это дом не бегства от мира, а уверенного присутствия в нём. Это лаборатория современной природной магии, где Wi-Fi соседствует с вороньим пером, множеством разновидными травами, а ритуалом очищения может быть сеанс в купели и медитация под специально написанный алгоритмом звуковой ландшафт. Здесь живёт Вива Рыжеборрдая — ведьма, чья мудрость уходит корнями в почву веков, а взгляд устремлён не в прошлое, а в ясное, технологичное, осознанное будущее.

Вивианна Рыжеборрдая — это живое солнце в человеческом обличье. От неё не исходит мистический туман или запах трав — от неё веет чистотой, теплом и страшной ясностью. Возле неё тихо. Стихают ложные мысли. Она не колдует — она проясняет и вносит понимание. Её магия — в том, чтобы направить внутренний свет человека на его же тьму, вырастить решение из зёрнышка осознания, заставить правду расцвести, даже если этот цветок будет жестоким и болезненным, как ожог.

Она — садовница душ, судья без суда, целительница, чье лекарство порой жжёт сильнее болезни. И всё это — Вива Рыжеборрдая, чьи волосы — пламя, чьи глаза — лес и лёд, а голос способен быть и ручьём, и потопом.