Мама, я тебя простила

Соседизлились на мою мать и перешептывались за ее спиной. Я выходила с коляской и тусилас молодыми мамочками у соседнего подъезда. Затем я просила девушек десять минутприглядеть за сестрой и бежала вешать постиранное белье на веревку, растянутую вдольвысоких акаций. А потом шла варить суп, с трудом затаскивая коляску с сестренкойна крыльцо. Мне было уже двенадцать, но из-за худобы и маленького роста я выгляделамаксимум на десять. Девчонки-мамочки недовольно качали головами и сочувственно смотрелина меня.

Новот в чем парадокс: чем больше я старалась быть послушной и хорошей, тем большеродители были мной недовольны, особенно мама. Она каждый день находила причины,чтобы орать на меня и даже обзывать. Было обидно до слез, когда она пыталась меняс кем-то сравнивать, естественно не в мою пользу.

Мойбрат стал бунтовать лет с тринадцати. Когда я послушно надевала обноски и соглашаласьна все, он устроил свой первый скандал и отказался носить вещи старшего двоюродногобрата, отданные ему по наследству. Родители были в шоке. Пытались его уговорить,надавить авторитетом, поставить ультиматум. Но через день пошли покупать ему новыебрюки и свитер.

Покая убирала квартиру, мыла полы, сидела с сестрой, готовила и выполняла другие поручения,брат спокойно гулял целыми днями и не делал даже уроки.

Однаиз моих самых больших обид случилась в день, когда моей сестренке было около трехлет. Отец получил зарплату за три месяца. Он был веселый довольный и в кои-то веки расщедрился на покупки.Родители вместе с братом отправились на субботний рынок, за вещами. Меня оставилис сестрой и сказали, что со мной сходят чуть позже. Я ждала их с нетерпением и представляласебя в новенькой одежде.

Ивот, они вернулись. Всем купили джинсы, куртки, футболки, кофты и что-то еще. Онихвастались передо мной обновками и радостно улыбались. А потом… Отец пошел смотретьтелевизор, мать — готовить обед, а брат, нарядившись в новое, убежал гулять.

Ямучилась от того, что долго не могла подойти к папе и спросить его про себя. Слова,словно застряли у меня в горле. В тот период я стала стеснительной, да и откровеннопобаивалась строгого отца. И вот наконец-то часа через два я решилась и робко спросилаего:

—Папа, а как же я?

Начто он раздраженно ответил:

—У тебя все есть. Как-нибудь в другой раз! — и отвернулся к своим новостям.

Меняокатило волной обиды и несправедливости. Я стояла и молчала. Океан невыплаканныхслез просто душил меня. Я мечтала о джинсах и о красивой курточке. Я тоже хотелабыть нарядной. Я не понимала, почему я столько делаю, но превращаюсь в своей семьево всеми забытую Золушку. Я не знала, почему они так не любят меня. И сердце сталонаполняться ненавистью к отцу и матери. В соседней комнате сестренка уже звала меня,и я пошла к ней, проглотив мою боль.

Но,несмотря на такое отношение родителей, я всегда было очень честным и совестливымребенком. Никогда не украла ни одной копейки. Начала подрабатывать с четырнадцатилет и все деньги отдавала матери, так как жалела ее.

Аеще я копила наличность со школьных обедов, на которые редко, но все-таки выделяли, и покупала своейсестренке маленькие подарочки, мучаясь от голода на уроках. Складывала я эти копейкив свою старую куртку, которая висела в коридоре на вешалке. Там был надорван карман,и сквозь него можно было забраться под подкладку. Я просовывала туда монетки и втихарясчитала, чтобы понять, хватает ли мне на вишневые носочки или смешную пластмассовуюрыбку.

Нооднажды деньги пропали, все до единой копейки. Меня обожгло до самого нутра едкоенеприятное чувство разочарования и предательства. Кто это мог быть? Мать или брат?Я не была уверена именно в них. Отцу точно не нужны были мои гроши, он всегда имелсвои накопления. Я так и не спросила никого из семьи и до сих пор не знаю, кто этосделал. Но копить, я перестала.

Папахранил свой капитал в дипломате с кодовым замком. Периодически он доставал наличностьи пересчитывал. Его лицо в такие моменты светилось от счастья. Маме раз в месяцон выдавал на хозяйство фиксированную маленькую сумму, которой всегда не хватало.И чем больше она старалась подработать, чтобы, например, купить что-то из одежды,тем больше уменьшались папины вклады в семью. Такой вот замкнутый круг.

Матьне была жадной, просто у нее не хватало средств. Она действительно хотела, чтобыя ходила в хорошей одежде и наряжалась, но не умела перечить отцу, да и вообще разговариватьс ним конструктивно. Она поджимала губы, молчала, а все недовольство высказываланам, когда папы не было дома.

Менявсегда раздражало, что мама срывалась на нас, кричала, обзывала, могла даже датьобидную оплеуху. Вся ее накопленная годами злость выливалась на детей.

Братапочти никогда не было дома, чаще всего он приходил только ночевать. Я же обязанабыла сидеть с сестренкой круглосуточно. Чтобы пойти погулять, мне нужно было отпроситься.В основном мне давали в нагрузку Надюху, и мои подруги привыкли к тому, что я всегдас ней.

Однаждыя так устала от дня сурка, что решила прогулять школу и вместо занятий пошла навторой этаж к своей подружке Оксанке. Нам было лет тринадцать–четырнадцать. Ее родителиуехали на неделю в деревню, а подругу оставили одну, под присмотром соседей, побольшей части моей мамы.

Странная,конечно, ситуация, но у них была не очень благополучная семья: глухонемые родители,периодически пьющий отец. Случалось, всякое.

Оксанане утруждала себя учебой и решила воспользоваться отсутствием контроля. Подругабыла чуть-чуть с приветом, всегда в приподнятом настроении, немного даже наивно-глуповатая.Но мне нравилось с ней общаться.

Втот день мы так разыгрались, что потеряли бдительность. Включили музыку и сталигорланить песни. Мама, наверное, выходила вешать белье и услышала мой голос.

Раздалсягромкий звонок в дверь. Я вздрогнула. Оксанка, заподозрив, что это не к добру, сразусказала мне спрятаться в туалет.

Матьвошла злющая и с порога начала кричать:

—Где Ленка?!

—Теть Люд, я здесь одна, — покрывала меня подруга.

—Не ври! Где она?!

Матьначала ходить по квартире. Я слушала, как громко хлопали дверцы шкафов. Звук еегулких шагов то отдалялся, то приближался. Она искала меня по всем углам.

Вполной темноте я чувствовала все обостренно. Сердце стучало, как у зайца. Ладошкивспотели. Я крепко сжимала холодную дверную ручку. Мне было очень страшно.

Оназашла в ванную, а затем попыталась войти в туалет, но не смогла. Мать начала неистовомолотить в закрытую дверь.

—Теть Люд, там Лена Ларченко, вашей здесь нет, — пыталась помочь мне Оксанка.

—Ленка выходи!!! — орала мама.

—Лена не выходи, — советовала мне подруга.

Обстановканакалялась. Я поняла, что выхода нет, дальше будет еще хуже, открыла защелку и вышла.Мать погнала меня домой на первый этаж. В подъезде она ударила меня с размаху поспине, потом дала затрещину и все это сопровождалось отборным матом. Она была навзводе.

Домаждала сестренка. Она сидела в коляске и смотрела на меня с любовью, трогательнымиоленьими глазами.

—Смотри за Надькой. Я тут бьюсь как рыба об лед, а ты шляешься! Нет бы матери помочь,сволочь такая!

—Я и так всегда помогаю.

—Замолчи, уродина, будешь еще с матерью пререкаться!

Онаушла на кухню доваривать суп. Я взяла Надюшку на руки и уткнулась в ее пушистуюмакушку. Мои горячие безмолвные слезы намочили ее светлые волосики. Она сочувственнопогладила меня по щеке маленькой ладошкой.

Апотом… Я попала в секту. Уже и не помню, как это случилось, но Оксанкина мать, тетяНина, оказалась там первой. К ней стали приходить разные люди. Дома появилась стопкакрасивых журналов и книги, пахнущие новенькой бумагой и типографской краской. Онастала посещать собрания и после них становилась спокойной и доброй. Чуть позже появиласьприятная молодая пара — Елена и Олег. Они были вежливыми, улыбчивыми и, как мнетогда казалось, крайне сердечными. Мужчина рыжеволосый и голубоглазый с открытымлицом, а его жена — милая кареглазая девушка.

Ониумело входили в доверие, беседуя со мной, Оксанкой и еще одной нашей подругой —Алёнкой. Но самое главное, что они проявляли внимание и интерес к нашим проблемам,а этого мне так не хватало дома.

Затемменя с Алёной пригласили ходить к ним домой на занятия. Мы попробовали и нам оченьпонравилось. В их квартире было чисто, светло и уютно. Елена перед нашим приходомвсегда пекла что-то вкусненькое, например, хрустящее печенье, румяные пирожки илибулочки с маком. Мне, четырнадцатилетней девчонке, которая горевала от холода ипретензий своей матери, было очень тепло на этих встречах.

Мычитали журналы и книги про Бога и много говорили. Мы обсуждали все, что приходилона ум взрослеющих подростков. Я делилась своей болью и получала сочувствие. Здесьменя понимали и принимали, такой какая я есть. Мной интересовались и задавали вопросы.Я была окутана любовью. Ну, по крайней мере мне так казалось. А дома меня ждализлые и нервные родители, которые кричали и срывались на меня, брата и даже на младшуюсестренку.

Яприходила с этих встреч счастливая и благочестивая, а мать начинала орать:

—Это секта, ты понимаешь?! Тебе там дурят голову!

—Там хорошие люди! — защищалась я. — Не наговаривай на них! Ты даже не знаешь, чеммы занимаемся!

Лена,моя наставница, предупреждала об испытаниях, о таких разговорах, о том, что наспопытаются отговорить. Она объясняла, что это дьявол будет пробовать нам мешатьчерез родных. Я осознавала, что это проверка на прочность, на чистую веру в Бога.У матери уже летели слюни изо рта от ярости, но я не сдавалась. А когда уже не хотелаотвечать, то молча смотрела в окно и молилась про себя. Нас учили прикладывать всеусилия, чтобы сохранять лицо и не поддаваться дьяволу.

Потомна занятиях я делилась происходящим дома, наставница хвалила меня за выдержку иприносила горячий чай со вкусностями. А что еще нужно было для полного счастья растущемуи вечно голодному организму?!

Япомню, как мы читали цитаты из Библии, и Лена приводила примеры, почему в обычнойцеркви все неправильно. Она так ловко это делала, что мы верили ей безоговорочно.Думаю, я выглядела странно в то время, как и моя подруга Оксанка. Она почему-тостала носить школьную форму, коричневое строгое платье под горло, вместо обычныхджинсов с кофтой. А ее взгляд стал пришибленным. Где она откопала этот наряд, которыйуже никто нигде не носил, на свой размер и пышную грудь, я не знала. Возможно, пожертвовалкто-то из секты.

Апотом меня, подругу и тетю Нину пригласили на большое собрание «Свидетелей». Мыдоехали на трамвае до Дома культуры с облупленным фасадом и вошли внутрь. Зал былпод завязку набит людьми. Мужчины в строгих костюмах и галстуках стали вещать сосцены.

Яосмотрелась и увидела теток в доисторических платьях с прилизанными прическами имужчин в поношенных костюмах-двойках. Они смотрели на сцену как зачарованные и улыбались.

Оксанкаповернулась к матери и быстро-быстро жестикулировала, переводя ей происходящее наязык глухих. Тетя Нина смотрела как блаженная. Ей все нравилось.

Черезчас мне невыносимо захотелось домой. Я устала слушать пламенные речи в душном помещении.И вот наступила кульминация.

—Давайте споем песню «Богом обещанный Рай»! — завопил в микрофон мужчина с большимизалысинами.

Зазвучаламузыка, люди поднялись с мест, стали в такт хлопать в ладоши, пританцовывать и петьдурацкую песню. Вдруг, как будто пелена упала с моих глаз. Я увидела огромное количествоидиотов вокруг. Сидела и глядела на этих баранов с одинаковыми улыбками и взглядамипомешанных людей. Мне стало противно, и я недоуменно подумала: «Что я здесь делаю?Какие глупейшие люди вокруг! Это ведь зомбированный народ».

Какая-тожирная тетенька тихонько постучала мне в плечо, намекая, мол давай петь, чего сидишь-то?Я вскочила с места и, не дожидаясь Оксанки, выбежала из зала и поехала домой. Наулице начиналась ранняя весна, дул прохладный ветерок, который окончательно проветрилмне мозги.

Когдамать вышла из декрета, то вернулась к обязанностям дворника. Так как она стала получатьзарплату, отец сразу урезал ежемесячную сумму, которую ей выдавал. Жизнь лучше нестала. Мы так же плохо питались и испытывали сложности с одеждой. Зато папины накоплениястановились все больше. Мать взялась дополнительно убирать подъезды и плавно этаобязанность перешла ко мне. Я очень стыдилась этого и выходила на уборку примернов пять утра, пока люди спали. Мои чувства никого не заботили, а я ощущала себя униженной.

Всемнадцать я закончила одиннадцать классов инженерно-технического лицея. Училасья всегда хорошо, а больше всего из предметов любила алгебру и литературу. Учителяпророчили мне хорошее будущее. Одни говорили, что нужно поступать на математический,а другие — на журналистику. Мои способности это позволяли. Но родителям было совершеннонаплевать на мое будущее. Их не интересовали мои цели. Еще пять лет института безденег, голодной и в обносках, я бы не выдержала, поэтому поступила в вечерний техникумв своем районе на хлебную профессию — бухгалтер.

Ямечтала поскорее начать зарабатывать такую сумму, чтобы можно было себе позволитьуйти из дома. Мать была уже настолько вымотанной и злобной, что разговаривала сомной, братом и сестрой отборным матом. Она называла меня проституткой и даже словамипохлеще, хотя серьезных отношений с парнями у меня не было.