Мама, я тебя простила

Но вот в чем парадокс: чем больше я старалась быть послушной и хорошей, тем больше родители были мной недовольны, особенно мама. Она каждый день находила причины, чтобы орать на меня и даже обзывать. Было обидно до слез, когда она пыталась меня с кем-то сравнивать, естественно не в мою пользу.

Мой брат стал бунтовать лет с тринадцати. Когда я послушно надевала обноски и соглашалась на все, он устроил свой первый скандал и отказался носить вещи старшего двоюродного брата, отданные ему по наследству. Родители были в шоке. Пытались его уговорить, надавить авторитетом, поставить ультиматум. Но через день пошли покупать ему новые брюки и свитер.

Пока я убирала квартиру, мыла полы, сидела с сестрой, готовила и выполняла другие поручения, брат спокойно гулял целыми днями и не делал даже уроки.

Одна из моих самых больших обид случилась в день, когда моей сестренке было около трех лет. Отец получил зарплату за три месяца. Он был веселый довольный и в кои-то веки расщедрился на покупки. Родители вместе с братом отправились на субботний рынок, за вещами. Меня оставили с сестрой и сказали, что со мной сходят чуть позже. Я ждала их с нетерпением и представляла себя в новенькой одежде.

И вот, они вернулись. Всем купили джинсы, куртки, футболки, кофты и что-то еще. Они хвастались передо мной обновками и радостно улыбались. А потом… Отец пошел смотреть телевизор, мать – готовить обед, а брат, нарядившись в новое, убежал гулять.

Я мучилась от того, что долго не могла подойти к папе и спросить его про себя. Слова, словно застряли у меня в горле. В тот период я стала стеснительной, да и откровенно побаивалась строгого отца. И вот наконец-то часа через два я решилась и робко спросила его:

– Папа, а как же я?

На что он раздраженно ответил:

– У тебя все есть. Как-нибудь в другой раз! – и отвернулся к своим новостям.

Меня окатило волной обиды и несправедливости. Я стояла и молчала. Океан невыплаканных слез просто душил меня. Я мечтала о джинсах и о красивой курточке. Я тоже хотела быть нарядной. Я не понимала, почему я столько делаю, но превращаюсь в своей семье во всеми забытую Золушку. Я не знала, почему они так не любят меня. И сердце стало наполняться ненавистью к отцу и матери. В соседней комнате сестренка уже звала меня, и я пошла к ней, проглотив мою боль.

Но, несмотря на такое отношение родителей, я всегда было очень честным и совестливым ребенком. Никогда не украла ни одной копейки. Начала подрабатывать с четырнадцати лет и все деньги отдавала матери, так как жалела ее.

А еще я копила наличность со школьных обедов, на которые редко, но все-таки выделяли, и покупала своей сестренке маленькие подарочки, мучаясь от голода на уроках. Складывала я эти копейки в свою старую куртку, которая висела в коридоре на вешалке. Там был надорван карман, и сквозь него можно было забраться под подкладку. Я просовывала туда монетки и втихаря считала, чтобы понять, хватает ли мне на вишневые носочки или смешную пластмассовую рыбку.

Но однажды деньги пропали, все до единой копейки. Меня обожгло до самого нутра едкое неприятное чувство разочарования и предательства. Кто это мог быть? Мать или брат? Я не была уверена именно в них. Отцу точно не нужны были мои гроши, он всегда имел свои накопления. Я так и не спросила никого из семьи и до сих пор не знаю, кто это сделал. Но копить, я перестала.

Папа хранил свой капитал в дипломате с кодовым замком. Периодически он доставал наличность и пересчитывал. Его лицо в такие моменты светилось от счастья. Маме раз в месяц он выдавал на хозяйство фиксированную маленькую сумму, которой всегда не хватало. И чем больше она старалась подработать, чтобы, например, купить что-то из одежды, тем больше уменьшались папины вклады в семью. Такой вот замкнутый круг.

Мать не была жадной, просто у нее не хватало средств. Она действительно хотела, чтобы я ходила в хорошей одежде и наряжалась, но не умела перечить отцу, да и вообще разговаривать с ним конструктивно. Она поджимала губы, молчала, а все недовольство высказывала нам, когда папы не было дома.

Меня всегда раздражало, что мама срывалась на нас, кричала, обзывала, могла даже дать обидную оплеуху. Вся ее накопленная годами злость выливалась на детей.

Брата почти никогда не было дома, чаще всего он приходил только ночевать. Я же обязана была сидеть с сестренкой круглосуточно. Чтобы пойти погулять, мне нужно было отпроситься. В основном мне давали в нагрузку Надюху, и мои подруги привыкли к тому, что я всегда с ней.

Однажды я так устала от дня сурка, что решила прогулять школу и вместо занятий пошла на второй этаж к своей подружке Оксанке. Нам было лет тринадцать–четырнадцать. Ее родители уехали на неделю в деревню, а подругу оставили одну, под присмотром соседей, по большей части моей мамы.

Странная, конечно, ситуация, но у них была не очень благополучная семья: глухонемые родители, периодически пьющий отец. Случалось, всякое.

Оксана не утруждала себя учебой и решила воспользоваться отсутствием контроля. Подруга была чуть-чуть с приветом, всегда в приподнятом настроении, немного даже наивно-глуповатая. Но мне нравилось с ней общаться.

В тот день мы так разыгрались, что потеряли бдительность. Включили музыку и стали горланить песни. Мама, наверное, выходила вешать белье и услышала мой голос.

Раздался громкий звонок в дверь. Я вздрогнула. Оксанка, заподозрив, что это не к добру, сразу сказала мне спрятаться в туалет.

Мать вошла злющая и с порога начала кричать:

– Где Ленка?!

– Теть Люд, я здесь одна, – покрывала меня подруга.

– Не ври! Где она?!

Мать начала ходить по квартире. Я слушала, как громко хлопали дверцы шкафов. Звук ее гулких шагов то отдалялся, то приближался. Она искала меня по всем углам.

В полной темноте я чувствовала все обостренно. Сердце стучало, как у зайца. Ладошки вспотели. Я крепко сжимала холодную дверную ручку. Мне было очень страшно.

Она зашла в ванную, а затем попыталась войти в туалет, но не смогла. Мать начала неистово молотить в закрытую дверь.

– Теть Люд, там Лена Ларченко, вашей здесь нет, – пыталась помочь мне Оксанка.

– Ленка выходи!!! – орала мама.

– Лена не выходи, – советовала мне подруга.

Обстановка накалялась. Я поняла, что выхода нет, дальше будет еще хуже, открыла защелку и вышла. Мать погнала меня домой на первый этаж. В подъезде она ударила меня с размаху по спине, потом дала затрещину и все это сопровождалось отборным матом. Она была на взводе.

Дома ждала сестренка. Она сидела в коляске и смотрела на меня с любовью, трогательными оленьими глазами.

– Смотри за Надькой. Я тут бьюсь как рыба об лед, а ты шляешься! Нет бы матери помочь, сволочь такая!

– Я и так всегда помогаю.

– Замолчи, уродина, будешь еще с матерью пререкаться!

Она ушла на кухню доваривать суп. Я взяла Надюшку на руки и уткнулась в ее пушистую макушку. Мои горячие безмолвные слезы намочили ее светлые волосики. Она сочувственно погладила меня по щеке маленькой ладошкой.

А потом… Я попала в секту. Уже и не помню, как это случилось, но Оксанкина мать, тетя Нина, оказалась там первой. К ней стали приходить разные люди. Дома появилась стопка красивых журналов и книги, пахнущие новенькой бумагой и типографской краской. Она стала посещать собрания и после них становилась спокойной и доброй. Чуть позже появилась приятная молодая пара – Елена и Олег. Они были вежливыми, улыбчивыми и, как мне тогда казалось, крайне сердечными. Мужчина рыжеволосый и голубоглазый с открытым лицом, а его жена – милая кареглазая девушка.

Они умело входили в доверие, беседуя со мной, Оксанкой и еще одной нашей подругой – Алёнкой. Но самое главное, что они проявляли внимание и интерес к нашим проблемам, а этого мне так не хватало дома.

Затем меня с Алёной пригласили ходить к ним домой на занятия. Мы попробовали и нам очень понравилось. В их квартире было чисто, светло и уютно. Елена перед нашим приходом всегда пекла что-то вкусненькое, например, хрустящее печенье, румяные пирожки или булочки с маком. Мне, четырнадцатилетней девчонке, которая горевала от холода и претензий своей матери, было очень тепло на этих встречах.

Мы читали журналы и книги про Бога и много говорили. Мы обсуждали все, что приходило на ум взрослеющих подростков. Я делилась своей болью и получала сочувствие. Здесь меня понимали и принимали, такой какая я есть. Мной интересовались и задавали вопросы. Я была окутана любовью. Ну, по крайней мере мне так казалось. А дома меня ждали злые и нервные родители, которые кричали и срывались на меня, брата и даже на младшую сестренку.

Я приходила с этих встреч счастливая и благочестивая, а мать начинала орать:

– Это секта, ты понимаешь?! Тебе там дурят голову!

– Там хорошие люди! – защищалась я. – Не наговаривай на них! Ты даже не знаешь, чем мы занимаемся!

Лена, моя наставница, предупреждала об испытаниях, о таких разговорах, о том, что нас попытаются отговорить. Она объясняла, что это дьявол будет пробовать нам мешать через родных. Я осознавала, что это проверка на прочность, на чистую веру в Бога. У матери уже летели слюни изо рта от ярости, но я не сдавалась. А когда уже не хотела отвечать, то молча смотрела в окно и молилась про себя. Нас учили прикладывать все усилия, чтобы сохранять лицо и не поддаваться дьяволу.

Потом на занятиях я делилась происходящим дома, наставница хвалила меня за выдержку и приносила горячий чай со вкусностями. А что еще нужно было для полного счастья растущему и вечно голодному организму?!

Я помню, как мы читали цитаты из Библии, и Лена приводила примеры, почему в обычной церкви все неправильно. Она так ловко это делала, что мы верили ей безоговорочно. Думаю, я выглядела странно в то время, как и моя подруга Оксанка. Она почему-то стала носить школьную форму, коричневое строгое платье под горло, вместо обычных джинсов с кофтой. А ее взгляд стал пришибленным. Где она откопала этот наряд, который уже никто нигде не носил, на свой размер и пышную грудь, я не знала. Возможно, пожертвовал кто-то из секты.

А потом меня, подругу и тетю Нину пригласили на большое собрание «Свидетелей». Мы доехали на трамвае до Дома культуры с облупленным фасадом и вошли внутрь. Зал был под завязку набит людьми. Мужчины в строгих костюмах и галстуках стали вещать со сцены.

Я осмотрелась и увидела теток в доисторических платьях с прилизанными прическами и мужчин в поношенных костюмах-двойках. Они смотрели на сцену как зачарованные и улыбались.

Оксанка повернулась к матери и быстро-быстро жестикулировала, переводя ей происходящее на язык глухих. Тетя Нина смотрела как блаженная. Ей все нравилось.

Через час мне невыносимо захотелось домой. Я устала слушать пламенные речи в душном помещении. И вот наступила кульминация.

– Давайте споем песню «Богом обещанный Рай»! – завопил в микрофон мужчина с большими залысинами.

Зазвучала музыка, люди поднялись с мест, стали в такт хлопать в ладоши, пританцовывать и петь дурацкую песню. Вдруг, как будто пелена упала с моих глаз. Я увидела огромное количество идиотов вокруг. Сидела и глядела на этих баранов с одинаковыми улыбками и взглядами помешанных людей. Мне стало противно, и я недоуменно подумала: «Что я здесь делаю? Какие глупейшие люди вокруг! Это ведь зомбированный народ».

Какая-то жирная тетенька тихонько постучала мне в плечо, намекая, мол давай петь, чего сидишь-то? Я вскочила с места и, не дожидаясь Оксанки, выбежала из зала и поехала домой. На улице начиналась ранняя весна, дул прохладный ветерок, который окончательно проветрил мне мозги.

Когда мать вышла из декрета, то вернулась к обязанностям дворника. Так как она стала получать зарплату, отец сразу урезал ежемесячную сумму, которую ей выдавал. Жизнь лучше не стала. Мы так же плохо питались и испытывали сложности с одеждой. Зато папины накопления становились все больше. Мать взялась дополнительно убирать подъезды и плавно эта обязанность перешла ко мне. Я очень стыдилась этого и выходила на уборку примерно в пять утра, пока люди спали. Мои чувства никого не заботили, а я ощущала себя униженной.

В семнадцать я закончила одиннадцать классов инженерно-технического лицея. Училась я всегда хорошо, а больше всего из предметов любила алгебру и литературу. Учителя пророчили мне хорошее будущее. Одни говорили, что нужно поступать на математический, а другие – на журналистику. Мои способности это позволяли. Но родителям было совершенно наплевать на мое будущее. Их не интересовали мои цели. Еще пять лет института без денег, голодной и в обносках, я бы не выдержала, поэтому поступила в вечерний техникум в своем районе на хлебную профессию – бухгалтер.

Я мечтала поскорее начать зарабатывать такую сумму, чтобы можно было себе позволить уйти из дома. Мать была уже настолько вымотанной и злобной, что разговаривала со мной, братом и сестрой отборным матом. Она называла меня проституткой и даже словами похлеще, хотя серьезных отношений с парнями у меня не было.

У меня есть счастливые воспоминания о детстве. В них мы всегда вдвоем с братом. Жаркое лето, наполненное золотистым свечением, пышные деревья тутовника, которые мы нещадно обдирали, веселые друзья-мальчишки. Даже холодность мамы не казалось чем-то печальным, а скорее обыденным, потому что в ней не было злости.

Вот нас зовут домой на обед: ароматный куриный суп с вермишелью, пшенная каша с кусочками оранжевой тыквы, румяная яблочная шарлотка и спокойная мать в светлой уютной кухне накрывает на стол.

Иногда мы ходили всей семьей в лес за грибами, устраивали там пикники на зеленой поляне. Ездили купаться на Волгу. Ходили в гости к родне.

Ах, эти веселые семейные застолья! Родители добрые, их радостные глаза блестят. Вокруг – банда детей, братьев и сестер разного возраста. Выпрашиваем на мороженое и убегаем на улицу. В квартире немного душно, пахнет салатами, громко играет задорная музыка, танцы, смех, веселье…

Это все исчезло для меня с рождением младшей сестренки. Я думаю, что, конечно же, еще повлияло и само время – тяжелое, нестабильное и голодное. Не самый лучший период для рождения дополнительных детей. Но то, что я превратилась из дочери в удобную няньку, окончательно отрубило мой старый мир с беззаботным детством, где я сама была младшей сестрой.

Накопленные обиды лежали тяжелым грузом, который мне приходилось нести долгие годы. Иногда я притворялась, что их нет. Иногда они выходили с рыданиями в самые неподходящие моменты. Но боль от ощущения ненужности родителям не отпускала, сидела колкой занозой в сердце.