История глупой малолетки. Или Феникс, который передумал сгорать

Она рассказывала о своей жизни, полной драйва, эмоций и приключений.

А я только ахала:

– Вот это ты даешь!! Офигеть!! Какая ты крутая, Катя!

Я слушала её рассказы про «взрослую жизнь». Про парней, которых она держит на расстоянии вытянутой руки.

Про то, что парням нравится, когда им позволяют лишнее.

Да, она говорила со мной про секс. Про свободу.

Про то, что родители – «тупые предки», которые ничего не понимают.

Про то, как круто сделать вид, что тебе всё равно, не брать трубку, когда он звонит.

– Если будешь пропадать и молчать, они сами будут бегать за тобой днями напролет, – учила она. – Но это работает, только если ты уже… ну, поняла. Без этого никто и пальцем не пошевелит. Понимаешь, Лена?

Я кивала. Но внутри отказывалась понимать.

А как же фильмы? Книги про любовь? Сны, где любимые встречаются просто чтобы улыбнуться?

У Кати были другие правила.

У неё были друзья. И парень. Даже не один.

ПАРЕНЬ!

Она была такой взрослой! Такой крутой!

Прямо как в моих дневниковых мечтах: любимица, душа компании, хулиганка.

Она была старше меня на год. В 15 у Кати уже была фигура, которая сводила с ума всех мальчишек района.

Она носила яркие, облегающие вещи, которые подчеркивали её взрослость.

В Кате было что-то отталкивающе-притягательное. Магнит.

А ещё в ней кипела феерическая ненависть к родителям. Она называла их «мои недоразвитые предки».

Мне это не нравилось. Своих я любила. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что папа пил и его не стало, когда мне было 13.

Но Катя была крутой. А крутым ведь ВСЁ МОЖНО! Говорить что угодно. Одеваться, как угодно. Поступать как вздумается.

Она курила ядреную «Приму», которую таскала у отца. От запаха этих сигарет у меня кружилась голова.

Катя кашляла, её голос стал хриплым, взрослым.

Однажды она закурила прямо в школьном туалете. Завуч её засекла, но Катя выкрутилась, придумав какую-то небылицу.

В тот день она стала для меня еще круче. Такая смелая!

Она могла выпить стакан водки залпом, громко рыгнуть и полезть в драку.

Парням это нравилось. Они звали её на тусовки, дарили модные конфеты, которые обычным девочкам вроде меня не дарили никогда.

Ещё Катя воровала деньги у мамы.

– Откуда деньги? – спрашивала я иногда.

– Не ссы, малая. Не твоё дело, – подмигивала она, улыбаясь одновременно зло и мило.

Я догадывалась. Но молчала.

Мы ходили в магазин, и она скупала горы сладостей. Я пыталась возражать:

– Нам столько не нужно! Деньги не на деревьях растут!

Но Катя вспыхивала:

– Давай я сама буду решать, что мне делать, о к?

Спорить было бесполезно.

Мы сидели на лавочке или качелях и ели эти конфеты, пока не становилось тошно от приторного вкуса.

Когда мама ловила её на воровстве, то сильно била. Запирала дома на несколько дней.

Но синяки сходили, и Катя снова принималась за своё.

– Эта старая дура мне ничего не докажет, – шипела она, имея в виду свою мать.

Ей было всё нипочём. Она была смелой. И это так привлекало таких, как я. Хороших девочек, которые зубрят алгебру и читают всего Толстого подряд.

Однажды Катя подралась. Вырвала какой-то девчонке клок волос, разбила нос до крови.

Приходили разбираться родители той девочки. Катю оставляли после уроков.

– Разбила нос… – шептала я в ужасе.

– Я просто показала сучке, как надо себя вести, – отвечала Катя, надувая огромный пузырь из жвачки. – Пошли лучше за сметанником.

«Показала, как надо себя вести».

Эта фраза холодила кровь. Но я молчала. Было страшно. Страшно за свой нос. Страшно, что мама узнает.

Моя Катя прогуливала неделями, посылала учителей куда подальше и состояла на учете в комиссии по делам несовершеннолетних.

Всё это делало её свободной. Восхитительно дерзкой. Взрослой!

Я смотрела, слушала и примеряла её истории, как чужие платья.

Катя была моим кумиром.

Однажды она научила меня натирать градусник о батарею и полоскать горло марганцовкой, чтобы симулировать ангину.

Я боялась. Боялась, что врач раскусит меня и расскажет маме.

Но потерять подругу хотелось меньше, чем показаться «сцыклом» или маленькой девочкой.

Поэтому в один январский понедельник я послушно прополоскала горло фиолетовой жижей и, дрожащими руками, терла градусник.

– Ого, 38,5? Через три дня зайдешь, посмотрим, – сказала медсестра.

Я ликовала! Приток адреналина был невероятным.

Мы обе получили липовые справки.

Представляете? Это сработало!

Я впервые в жизни врала! Прогуливала! Была непослушной!

Была похожей на НЕЁ.

Я! Кто бы мог подумать!

Целых три дня полной свободы. Три дня секретов.

Мы тусили у неё дома, обсуждали клипы Spice Girls, играли в карты, ели конфеты.

Она наряжалась в откровенные наряды, красила глаза синим карандашом и спрашивала:

– Ну че, правда, я класс?

– Да! Ты круче всех! Ты моя лучшая подруга! Я тебя обожаю! – честно отвечала я.

Те дни были одними из самых веселых в моей жизни.

Все три дня я делала вид, что иду в школу.

Собирала портфель, желала маме хорошего дня.

– В школе всё хорошо?

– Ага. Отлично. Получила девятку по истории, – врала я, придумывая детали на ходу.

Врун из меня был так себе, но мама, видимо, слишком хотела мне верить.

Уходя, я забирала бутерброды и деньги на столовую. А мы с Катей покупали на них «Юппи» и жвачки с машинками.

Каждое утро я мчалась в её квартиру №16.

К Кате.

Её родители работали с утра до ночи.

Мама клеила обои, папа был сварщиком.

До вечера мы были одни.

Катя курила свою вонючую «Приму».

– Давай научу? – протягивала она мне сигарету.

– Нее, мама прибьет, – пятилась я.

– Эх ты, малая. Тогда на выпускном научу!

– Ну, на выпускном – окей!

Я кивала и очень ждала этот выпускной.

Иногда Катя замолкала, смотрела в окно, поправляла волосы, выпускала кольца дыма.

В эти мгновения сквозь её бронзу пробивалась какая-то скрытая, тихая красота. Едва заметная, но притягательная.

Мне нравилось смотреть на неё такую. Настоящую.

Потом мы грызли семечки, и она рассказывала про парней.

Про бывшего, который мелом написал на асфальте: «КАТЯ – МОЯ ВСЕЛЕННАЯ!».

Огромными буквами. С красным сердцем и стрелой.

Весь двор видел эту надпись. Соседи ругались, что хулиганы испортили асфальт. А девочки восхищались и мечтали о таком же сердце для себя.

Я тоже мечтала.

– Вот это да! Какая романтика! – восклицала я вслух.

У меня такого не было. Никто не рисовал для меня сердец. Никто не называл своей Вселенной.

– Я, наверное, некрасивая… – грустила я.

– Да всё будет, ты че! – успокаивала Катя.

Но я была уверена: никто никогда не посмотрит в мою сторону.

Разве что почтальон принесет пенсию, как в том грустном анекдоте.

Бывший Кати ходил за ней хвостом, звонил, оставлял букеты под дверью.

Передавал записки через меня.

Он мне понравился. Улыбчивый. Правда, майка грязная, зато слушал Nirvana. А в моем детстве все крутые слушали Нирвану.

– Почему вы расстались? – спрашивала я.

– Он лох. Целуется, как лох. Одевается, как лох. Слабак, – отрезала Катя.

Мне хотелось защитить парня, но авторитет Кати в моей голове был несокрушим.

Я кивнула.

*Целуется, как лох…

А я вообще ни разу не целовалась.

Вдруг я почувствовала огромное родство с этим парнем и покраснела.

Два лоха, получается.

Меньше всего мне хотелось быть лохом в её глазах.

Мне было стыдно, что я не в теме. Что я ничего не знаю про эту взрослую жизнь.

Я слушала, раскрыв рот, и представляла себя на её месте.

Хотела носить кружевные лифчики, курить «Приму», видеть сердца на асфальте.

Катя постоянно шутила про секс. Мне было незнакомо, но дико интересно.

Это была тема табу. С мамой такое не обсудить. Да и ни с кем. Никто нам ничего не рассказывал.

Когда Катя игриво закатывала глаза, громко смеялась и отпускала пошлые шуточки – это выглядело вызывающе. Но подросткам безумно нравился этот бунт. Эта яркость. Эта непохожесть на всех.

Весной всё изменилось.

Мы стояли в курилке. Она не шутила. Не улыбалась.

Вдруг посмотрела на меня внимательно. Молча.

– Что такое, Кать?

– Ты знаешь… я такая несчастная! – вдруг выдавила она. – Я такая одинокая! Я хочу быть такой, как ты! Чтобы мама заплетала мне косички…

И она расплакалась.

Я опешила.

– Тише, ты чего! У тебя всё так классно! Ты такая крутая!! – я обнимала её, сбитая с толку.

Впервые она была слабой передо мной. И это меня испугало.

Катя рыдала:

– Как тебе повезло, Лен… Я тоже хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды с сыром! И сшила самое дурацкое платье в цветочек! И это было бы мое самое любимое платье! Понимаешь???

Я ничего не понимала.

Она рыдала минут двадцать, а потом, ничего не объяснив, убежала.

На следующий день она пришла как ни в чем не бывало. Громкая. Веселая. Рисовала пошлые картинки в моем дневнике.

– Всё хорошо? – спросила я осторожно.

– Ты о чем? – удивилась она и начала травить новую байку.

Мы больше никогда не обсуждали тот разговор.

Но я не могла забыть её слова: «Хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды…»

Ведь повезло-то как раз ей! Большая грудь, парни, «Вселенная» на асфальте, свобода!

А у меня – мамины бутерброды и контроль до ночи.

Всю следующую неделю на душе было тревожно. Появились вопросы, на которые не было ответов.

Катя всегда была в компании пацанов. Гуляла до ночи, пила пиво, целовалась.

Я видела это из окна, сидя над домашкой по алгебре.

Она не думала про математику. Про изложения. Про будущее.

А мне в 9 вечера мама массажировала уставшие ноги, грела какао и желала добрых снов.

Мне было стыдно. Стыдно, что я ещё ребенок. Что я не крутая.

Вдруг у меня никогда не вырастет грудь? Не будет парня? Конфет? Поцелуев?

Может, я некрасивая?

У меня даже лифчика не было, только трикотажный топ в ромашку из детского отдела.

Я боялась, что однажды всё раскроется, и я стану Кате не интересна.

У меня нет историй. Нет бывшего, который не может забыть. Нет сигарет.

Я ничего не смыслю в отношениях.

Поэтому я начала фантазировать.

Я придумала себе парня.

Рассказывала Кате невероятные истории о том, что мы уже целовались (по-французски, естественно!). Что ездили на дискотеки. Что я была у него дома, и его мама кормила нас картошкой с курицей.

Я сочиняла детали и сама верила в них.

Мне снился этот выдуманный образ. Его глаза, голос. В моей голове всё было так ярко, что я порой забывала: это вымысел.

Катя постоянно спрашивала:

– Ну и где он сегодня? Твой супермен?

– Сегодня поехал помогать другу чинить машину, – мямлила я, краснея.

В моих мечтах его звали Рома. Высокий, сильный. У него красная машина и папа-бизнесмен.

Рома покупал мне «Рафаэлло» и «Сникерсы» – роскошь, недоступную нам в 2000-е просто так.

Думаю, Катя всё понимала.

Я врать не умела. Краснела, чесала нос, икала.

Мечтатель из меня отменный, а врун – так себе.

– Ну и где твой Роман? – допрашивала она.

– Снова у друга… – отводила я взгляд.

– Ага, передавай привет. И еще передай привет Виктории Бэкхем из Spice Girls. Думаю, они давно знакомы, – смеялась Катя.

Потом крепко обнимала и щипала за бок:

– Ну и чего ты такое рассказываешь, а?

– Просто делюсь… Ты же со мной делишься? – у меня на глазах выступали слезы. Сердце колотилось.

Стало так неловко. Хотелось провалиться сквозь землю.

Но на следующий день всё было как прежде. Легко. Просто.

Она не вспоминала Романа. Не смеялась.

Мы снова ели песочное печенье в столовке и перемывали косточки одноклассницам.

Катя считала их скучными и несчастными.

– Почему? – спрашивала я.

– Неужели не видишь? Они совсем не живут! Не говорят, что хотят. Не одеваются, как хотят. Они рабы! Запуганные рабы!

Я делала вид, что понимаю.

Катя смеялась, что в выходные я сижу за уроками. Летом я читала классику, зубрила правила.

А ночью плакала. Особенно летом, когда все гуляли, а я – нет.

Однажды утром я встретила Катю во дворе.

Она улыбнулась растерянно:

– Прикинь, малая. Я влюбилась.

– Ничего себе?! – я замерла.

– Его Леша зовут. Прикольный чел. Вчера был у меня, принес торт, шампанское.

Я впервые видела её такой. Влюбленной. Трепетной. Без сарказма.

Через пару дней она снова была взбудоражена:

– Прикинь, Леха сказал, что квартиру ищет. Будем жить вместе!

– Ого? Ты серьезно? В 9-м классе? А мама?

– Ты че, дура? Пусть она меня боится! – смеялась Катя.

Я видела этого Лешу мельком. Он приходил за ней в школу, она сбегала с уроков. На следующий день часто не возвращалась вовсе.

Директор начал вызывать её чаще. Грозил исключением.

– И вас исключим, если будете с ней дружить, – многозначительно посмотрел он на меня. Весь класс уставился вслед.

Я переживала. Не из-за директора. А потому что Катя исчезала.

Я звонила ей, умоляла прийти хоть на один урок.

– Похер. Я с Лехой, – бросала она трубку.

Мы виделись всё реже. Я скучала по её смеху. По нашим разговорам.

Спустя месяц я увидела её на детской площадке.

Катя сидела на качеле, бессмысленно глядя в одну точку.

Она плакала.

От былой силы и независимости не осталось и следа.

Я заметила огромный синяк у неё под глазом. Осторожно подошла:

– Привет…

– Привет, малая, – пробормотала она.

– Что случилось? Где ты так ударилась? Это мама?

– Всё норм, Лен, – еле слышно прошептала она, всхлипывая. – Я была не права. Получила за дело. Я дрянь…

– Что ты такое говоришь? Ты самая крутая! Смелая! Веселая! – пыталась я утешить её.

– Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь, – ответила она пустым, мертвым голосом. Измученным.

– Что я могу сделать?

Она не слушала. Резко сорвалась с места и побежала в подъезд.

А я осталась стоять. Минут полчаса. Не двигаясь. Ошарашенная.

Кто её ударил? Леха? Мама?

Я не спала несколько ночей. Прокручивала её лицо. Синяк. Этот пустой взгляд.

Мне было невыносимо жаль её. Грустно видеть её сломленной. Растоптанной.

И еще грустнее от осознания: я ничем не могу помочь.

Я звонила. Никто не брал трубку.

Мобильных тогда еще не было.

Через пару недель мы встретились снова. Синяки прошли. Катя выглядела нормально. Почти как раньше.

Но что-то едва уловимое выдавало взрослую боль. Отчаяние.

– Пройдемся? – предложила она.

– Конечно!

Мы пошли на школьный двор. Она залезла на турник, села сверху.

Минут двадцать мы молчали.

Она закурила «Приму», начала рисовать что-то палкой на песке. Задумчивая.

И вдруг спросила:

– А ты веришь в Бога?

– Конечно, верю. А что такое? – я растерялась. Мы никогда не говорили о Боге.

– Не, ничего, – отвернулась она.

Поправила прядь, подняла глаза:

– Как думаешь… за большой грех люди попадают в ад?

– Не знаю… Почему ты спрашиваешь?

– Тоже не знаю. Просто… Забудь.

От этого разговора стало жутко. Холодно.

– Только это, между нами, ладно? – она заглянула мне в глаза.

– Ладно, конечно, – голос у меня дрожал.

Потом Кати не было в школе дня три.

Она вернулась еще более отчужденной. Молчаливой. Огрызалась.

Не ходила курить. Не смеялась. Не спрашивала, как дела.

Я чувствовала: случилось что-то огромное. Что-то ужасное.

Я чувствовала, но не знала, как помочь. Не умела.

А Катя резко одергивала меня, отталкивала любые попытки сближения.

Наверное, так и закончилась наша дружба.

А следующие события окончательно сделали нас чужими.

Моя яркая комета сгорела, оставив после себя лишь пепел и вопросы, на которые у меня не было ответов.

ГЛАВА 5

ФЕНИКС. ДЕНЬ, КОТОРЫЙ РАЗДЕЛИЛ ЖИЗНЬ НА ДО И ПОСЛЕ

Помню тот день так, будто это было вчера.

День, который расколол мою жизнь на две части: ДО и ПОСЛЕ.

12 августа.

Катя вдруг позвонила мне. Мы тогда уже почти не общались. Я даже не видела её во дворе с парнями. И этот звонок стал для меня самым радостным событием лета!

Она позвонила! Мне! На каникулах!

Моё лето проходило обычно. Правильно. Скучно.

Весь июль я читала книги, убирала в комнате, слушала старые кассеты и ездила к бабушке за самыми вкусными в мире тефтелями.

В тот день маму вызвали на работу, и я осталась одна.

Мама не боялась оставлять меня одну. Она знала: я «безопасная».

Никогда никуда не хожу. Не курю вонючую «Приму». Не ворую деньги. Не знаю ничего про «взрослую жизнь».

Как же я была счастлива от Катиного звонка! У меня буквально дрожали колени!

– Малая, хочешь поехать с нами на пляж?

– Огоо! А кто будет?

– Я, мой Леха и пара его чуваков. Пожрем чипсов, выпьем пивка. Они всё купят. Попоем песни под гитару.

– А у вас с Лешей всё хорошо? – спросила я, вспомнив тот жуткий синяк под глазом и Катину истерику.

– Всё супер, крошка!

Я очень хотела увидеть Катю. Очень-очень. Хотела на пляж.

Кроме школы и хореографии я толком нигде не бывала. Не была одна, без мамы. Только те три дня на липовой справке, когда мы сидели у Кати дома и смеялись.

А тут – поехать с ней! Да ещё с парнями!!!

– Конечно! Я еду! Сейчас только своему Роме позвоню, предупрежу, – зачем-то снова соврала я про несуществующего великолепного Рому.

– Собирайся, пацаны скоро подъедут на тачке к нашему двору, – бросила Катя и положила трубку.

Через 10 минут я уже стояла возле подъезда.

На мне было розовое платье, которое мама сшила из своей старой рубашки. Оно получилось очень красивым и модным.

Никто не знал, что оно из рубашки. Никто не знал, что его сшила мама.

Тогда это было совсем некруто – носить одежду, сшитую дома. Зато было круто одеваться на рынке. Поэтому мама пришивала мне этикетки «Big Star» или «Mustang», отпоротые со своих старых вещей.