Истоки и тени

Истоки и тени

Елена Гарбузова

© Елена Гарбузова, 2026

ISBN 978-5-0070-0260-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Окно на восток

Скучная была ночь. Длинная как список преступлений. Время тянулось нестерпимо долго, ныли колени, душу томила та самая, по-настоящему осенняя тоска. Тоска, разъедающая сердце, не оставляющая надежд. Игорь Владимирович Бортков возвращался в давно забытые места. Он не был в родном городе уже больше двадцати лет. Хотел ли он вернуться? Едва ли. Родители его давно состарились, да и самому мужчине уже давно перевалило за сорок лет. Он равнодушно отсчитывал каждый год прожитой жизни, полностью утратил вкус к настоящему. Все казалось таким же грязным, бурым, осиротевшим, как осеннее поле за окном. Промозглый дождь насекал в стекла, голые деревья тряслись под хлесткими порывами ветра.

Игорь Владимирович был одинок. Он возвращался домой не потому, что испытывал влечение к этому ничтожному, Богом забытому месту, а потому что накануне позвонила его мать и впервые за долгое время попросила их навестить. Отец тяжело занемог. Пять лет назад у него обнаружили болезнь Паркинсона. И если раньше Бортков отмахивался от жалоб матери, то сейчас дело пахло керосином. Подергивание подбородка и пальцев постепенно переросло в черную дыру, куда уходили все силы его отца, такого крепкого, здорового прежде. Две недели назад отец открывал дверь и упал, сломав шейку бедра. Врачи наотрез оказались оперировать это ранее такое сильное, а теперь немощное, иссохшее тело. Больной постоянно лежал в кровати, а мать словно застыла от горя и невозможности что-либо изменить. Когда Бортков увидел ее на перроне маленькой, словно съежившейся железнодорожной станции, то обомлел. Он помнил мать цветущей белокурой женщиной с полными руками, с наивной, широкой улыбкой. Улыбка погасла, а вместе с ней истлела и сама женщина. На перроне стояла дряхлая старуха, сгорбленная, поникшая, седая. Увидев сына, она заплакала, лицо ее задрожало. Было больно видеть эти опухшие глаза, обвисшие щеки. Мать чем-то напоминала старого бульдога, у которого отняли хозяина. Сердце у Игоря Владимировича защемило.

— Ну, будет, будет, мать… Хорош ныть, слезами горю не поможешь.

Он говорил ей эти избитые, ничего не значащие слова, но понимал, что ничего уже нельзя изменить, что время безвозвратно утеряно. Там, где сияла радость, навеки поселились сумерки, тусклые, непреодолимые. Вся дорога до дома была насквозь пропитана слезами и дождем.

Отец лежал в кровати и водил костлявой рукой, словно отыскивая в душном пространстве комнаты что-то давно утерянное, по-настоящему правильное. Он был похож на мумию в саркофаге. Кровать была огорожена длинной, заскорузлой доской и больной, измученный, лишенный возможности вырваться из этого преждевременного гроба, бился о дерево, стонал, разговаривал с химерами своего воображения. Он не увидел сына, да и не узнал его. В комнате дурно пахло мочой, отчаянием, невозможностью что-либо изменить. Уставший Игорь Владимирович поморщился и сказал матери:

— Ты бы ему снотворное дала, мать. Видишь, мучается мужик. Да и мы хоть отдохнем с дороги.

Мать послушно засуетилась. Руки ее дрожали, таблетки сыпались на пол. Когда отец успокоился и заснул, Игорь Владимирович тоже отправился в кровать. Спалось плохо. Истошно выла соседская собака, то ли с голоду, то ли с тоски. Да и как тут не завыть, когда дождь хлещет в бока, а конура совсем прохудилась? Было жарко натоплено, кровать казалась слишком мягкой, а подушки слишком высокими. Промучившись всю ночь, Бортков встал на рассвете и стал бродить по дому, засунув руки в карманы, уткнувшись взглядом в одну точку. Ноги его в старых тапках шаркали по полу, и сам он казался себе старым, потрепанным тапком с прохудившимся войлоком. Проходя мимо зеркала в коридоре, мужчина на миг остановился и глянул в темную поверхность. Это зрелище, увы, тоже не принесло удовлетворения. Игорь Владимирович крякнул, глубоко вздохнул и прошептал:

— Вот же отменное мурло, породистое. Тучная свинья — не иначе. А ведь мне еще и полтоса нет. Глянуть противно, ей-Богу.

Бортков внезапно вспомнил времена, когда он пробегал по коридору рядом с этим самым зеркалом и, кинув быстрый, лукавый взгляд на свое отражение, замечал юркое, ловкое тело, лукавые глазенки, светящиеся радостью. Он громко, с криком пересекал коридор и опрометью, с разбегу взбирался на любимый чердак. Чердак этот хранил многочисленные детские тайны. Сколько всего интересного, загадочного, непостижимого скрывалось в его пыльном чреве! Огромные стопки книг и журналов, фарфоровые сервизы и статуэтки, коробки просроченных конфет, акварельные наброски, старая одежда, проектор, микроскоп, карта мира, и еще бесчисленное множество искрящихся, удивительных детских сокровищ. Что-то давно забытое, радостное шевельнулось на дне души Игоря Владимировича. Подбирая длинные брюки, скрипя старыми ступенями и отдуваясь, он забрался по лестнице, открыл люк и вдохнул в себя, пыльный, сырой воздух чердака. И на него вдруг прыгнуло само детство. То самое, яркое, теплое и безмятежное, которого он так тщетно искал при встрече с родным домом. То же самое старое облезлое кресло, та же стопка пожелтевших газет рядом. Он помнил каждый угол, каждый корешок книги, каждый цветок на обоях. Какой простой, знакомый мир!

Игорь Владимирович с удовлетворением откинулся на кресле и закрыл глаза. Да, кресло подозрительно скрипело и кренилось, но так же сильно оно скрипело и в детстве, словно выражая рассохшееся неудовольствие. Как быстро промелькнули годы! Как недавно он сидел в этом самом кресле, рассматривал журнал, а лучи солнца на рассвете слепили его глаза, обещали новый день, радостный, полный открытий и свершений. Окно было прямо на востоке и солнце, бодро просыпаясь и потягиваясь после ночи, щекотало его нос, глаза, щеки. Это была необъяснимая игра жизни. Растрескавшееся окно лучилось светом. Занавеска вздувалась под порывом ветра, взмывала в сторону, и в окно влетал аромат весны и счастья. Это цвела яблоня под окном, старая, огромная, узловатая. Как ни странно, это дерево никогда не сдавалось и было полно сил и соков жизни. Вот и тогда оно широко простирало к солнцу свои старые руки и дарило ветру белые лепестки. Ветер плясал над цветами, вскидывал лепестки, и они осыпали все вокруг, влетали даже в окно, опадая на пыльный пол. А что было в окне? А в окне его ждало настоящее чудо… незнакомая девочка в белом платье, вся сияющая, радостная, озаренная солнечным светом. Маленький Игорь познакомился с ней, когда она собирала яблоки в подол своего платья. Его не смутила подобная наглость, а скорее привела в неописуемый восторг. Ему тоже хотелось брать как можно больше от внешнего мира, брать жадно, суетно, ненасытно, не задумываясь об обязанности отдавать.

Соседскую девочку звали Полина. Скоро они стали совсем неразлучны. Их часто видели в поле, в чужих огородах, в лесу. Их узнавали по заливистому хохоту, по озорным проделкам. Они сами были похожи на ветер, который невозможно потрогать или приручить. Игорь привык к этому восточному ветру. Каждое утро, как только слепящий луч солнца пробирался на чердак, он выглядывал в окно и видел там Полину, радостную, зовущую. Они сливались с жарким, бездумным летом, растворялись в нем.

Время пробежало быстро. Говорят, что редко с первой любовью живешь всю жизнь, иначе она теряет свое очарование. Вероятно, это правда. Но также, правда и то, что первая любовь с нами навсегда в сердце, что ее очень тяжело забыть. Сидя в кресле, отдаваясь своим воспоминаниям и мечтам, Игорь Владимирович размышлял с грустной улыбкой:

— Да уж, неловко как-то вышло с Полинкой. Куда она, собственно, пропала? Право, не помню. Может, совсем растворилась в безумии того лета, последнего, важного? Пролетела и сгинула в вечности. А я остался один. Живу и понимаю, что кроме нее мне никто другой не нужен. Как-то поздно я осознал, что ближе ее, роднее никого у меня и не было. Бездарно все прошло. Университет, учеба, случайные связи с женщинами, врачебная практика, наглые больные, невежество, пошлость, хамство. Начальство душит, пациенты все на одно лицо… Бабы вокруг мерзкие, меркантильные. Здоровье шалит, родители скоро оставят. Но самое страшное даже не это. Страх в том, что я часто думаю, что никогда не смогу отпустить эту самую Полину, буду думать о том, а могла ли сложиться моя жизнь иначе, если бы мы были вместе.

Игорь Владимирович очнулся от дремоты. Тело знобило после бессонной ночи, колени по-прежнему ныли. Он с трудом поднялся и открыл глаза в надежде увидеть окно на востоке, свою давно забытую, счастливую жизнь. И вдруг его словно обухом ударили по голове, а сердце забилось. Окна не было! Бортков кинулся к глухой стене, царапал по ней пухлыми пальцами и словно ошалел. Он кричал, бился, горячо шептал:

— Как же это? Что же это? Где окно на востоке? Зачем вы его убрали, замуровали, изничтожили? Как можно?

Испуганная мать проснулась от его криков, поднялась на чердак.

— Игорюша, что случилось, мой милый? Что с тобой, мой мальчик?

— Мама, мама, где оно?

— Что?

— Как что? Окно на востоке! Куда оно исчезло? Куда вы его убрали… и зачем собственно?

— Бог с тобой, родной. Никогда оно не было на востоке. На чердаке всегда окно было на севере. Еще твой дед говорил, что специально его сделал, чтобы свет солнца не бил в глаза, не мешал читать. Он любил тут отдыхать от шумной жизни и специально сделал так, чтобы его ничто не отвлекало. Ты просто давно не был дома и забыл, а сейчас устал, не выспался, вот и нервы твои шалят. Успокойся, ступай, поспи еще.

Пол словно поплыл под ногами, в глазах помутилось. Игорь Владимирович увидел окно на другой стене и застонал. Он бросился вниз, стал судорожно рыться в альбомах с фотографиями. Они смотрели на него тусклыми глазами и с полинявшим укором. Все эти предки с выцветшими лицами ухмылялись, глумились над ним. Отец в соседней комнате бормотал, проклиная свои навязчивые галлюцинации, мешавшие спать. Руки тряслись, выхватывая черно-белые кадры далекого детства. Игорь Владимирович вырвал из стопки свое смеющееся лицо на чердаке и обомлел. Окно действительно было на севере. Мужчина опустился на пол, теряя остаток надежд. Как, как принять этот серый, безнадежный и странно изменившийся мир? Мир, где ноют суставы. Мир, где отец бродит среди призраков своего воображения и разъедается болезнью, а мать похожа на старую, потерянную собаку? А главное… как принять тот факт, что нет того счастливого окна на востоке, куда врывалось солнце и весенний ветер? Окна, где смеялась Полина и грызла зеленое, круглое яблоко… Нет, нет, это не он сейчас сидит на полу, просто он перешел в другую, пошлую, мерзкую, скучную реальность. Реальность, где нет предвосхищения счастья, смеха, открытий. Реальность унылую и безрадостную. Игорь Владимирович тщетно искал доказательств этого колдовства, дурмана, морока. Мать наблюдала за ним, и слезы стекали по ее дряблым, обрюзгшим щекам. Сын смотрел на нее безумными, широко округлившимися глазами, словно не узнавая. Внезапно он дико захохотал, вскинулся и, подняв вверх указательный палец, гордо провозгласил:

— Врете вы все, все, быть этого не может. Что там, за твоим фальшивым северным окном? Ничего настоящего. Пустая улица и соседний дом. А где же старая яблоня? А?!

Он распахнул дверь, жадно вдохнул в себя осенний воздух и кинулся прочь из постылого дома. Дома, в котором его так коварно пытались обмануть. Он вырвался в ту самую давно забытую, спрятанную радость, которую у него украли. Но украли не так, как Полина украла яблоко. Та делала это наивно, не сознавая своего греха. Она понимала, что весь мир общий, целый, щедрый. Она смеялась, а не извинялась и не смотрела испуганно. А именно так смотрела его мать, эта странная, нелепая, чужая старуха. Она протягивала к нему руки и умоляла:

— Игорюшенька, куда же ты? Вернись! На улице так холодно, уже срывается снег. Хотя бы куртку накинь, прошу тебя! Ну что же ты делаешь?

Но он не слушал ее, бежал, сбивая ноги о землю, которая обледенела под дыханием приближающейся зимы. Он убегал от этой страшной колдуньи, пытающейся сбить его с истинного пути. Пути к давно забытому счастью. Он всего лишь обогнул дом, но казалось, что прошли целые годы испытаний и мук. И он нашел свою яблоню. Ту самую яблоню, которую когда-то видел в окне. Она была такой же старой и узловатой, словно испещренной морщинами времени. Крики матери заглушал ветер, ее уже совсем не было. Игорь Владимирович упал на колени, раскинулся руками на черной, промерзлой земле. Было так холодно, что даже трещали ветви деревьев. Но он совсем не чувствовал немилосердную, безжалостную злобу ноября. Обняв землю, отдаваясь воспоминаниям, Бортков зарыдал от умиления. Потом он медленно поднялся, устремил руки к небу и долго смотрел на отвесно падающий снег. Тот медленно опускался на его красное, разгоряченное лицо и медленно таял, растворяясь в вечности.

И вдруг случилось странное. Серое небо прорезал ослепительный луч солнца. Небо треснуло, улыбнулось, и в эту прореху хлынул ослепительный белый дождь, который, как ни странно, совсем не таял, отвергая мороз, презирая привычные законы жизни. Игорь Владимирович подставил ладони под это нежное, атласное, осыпающееся чудо. В какой-то момент он сжал кулак, но совсем не почувствовал холода. Протянув кулак к самому лицу, Бортков раскрыл его и радостно улыбнулся. На ладони лежали лепестки яблони. Он вернулся домой.

Загадка

— Метет-то как, метет! Ни черта не видать! Все бесы сегодня танцуют! Давненько такой зимы не было. Настоящий сочельник, а? Как в детстве золотом! В последнее время не зима, а один выперд в лужу, холостой выстрел. Ах, что за ужас, что за страсть! Балдеж!

Полная проводница прямо лоснилась благодушием. Щеки ее пылали пунцовым румянцем, рот так и трещал громкими словами и сытой радостью. Катя Морошкина молча сходила с поезда, теснясь в сторону от горячего напора проводницы. Так болела голова после долгого пути, а тут еще эта неугомонная женщина, все напирала, дышала прямо в лицо, суетилась.

Катя была худенькая, маленькая, словно сотканная из паутины и тумана девушка с огромными, немного испуганными глазами. Она ехала из города навестить тетю, жившую в деревне. Перед Рождеством так хочется обрести настоящее тепло в семейном кругу, сродниться с чем-то светлым, давно забытым. Родители Кати жили в другой стране, а сама девушка училась в медицинском училище, жила в общежитии. Ей так не хотелось оставаться одной в этом затхлом, обшарпанном здании с покосившимися дверями, сквозняками, свистящими в коридоре. В здании, откуда все уехали на праздники. Все уехали, а она осталась в полном одиночестве, неприкаянная, жалкая. Звонок тети совсем не отвечал ее надеждам на счастье, но все же на безрыбье, как известно, и рак рыба. Она не колебалась, со вздохом приняла приглашение и отправилась в путь.

Поезд прибыл почти ночью с большим опозданием из-за непогоды. Весь перрон засыпало снегом, словно сама станция была отрезана от внешнего мира и давно умерла без покаяния. Проводница со скрежетом отодвинула подножку вагона и, неуклюже переваливаясь на ступенях и хохоча, прыгнула прямо в снег. Странно было видеть эту женщину, смеющуюся, бодрую, жизнерадостную в краю тьмы и безжалостного снега, бьющего прямо в лицо. Хищно улыбаясь, она осклабилась и заявила Кате:

— И куда, ты, дуреха, собралась? Посиди до утра на вокзале, попроси, чтобы пустили на ночь в будку сторожа. Поезд, спешу тебя обрадовать, опоздал, а последний автобус уже ушел. От переезда до деревни еще километра три будет. Собьешься с пути. Найдут утром твой хладный труп, обглоданный волками. Хотя на тебя, такую тощую, даже волки не польстятся, зубы сломают. Ха-ха-ха.

Красные щеки затряслись, глаза хитро запрыгали. И на миг ошеломленной Кате показалось, что в них сверкнули странные, зеленые искры. Ей стало немного не по себе, сердце сжалось и затрепетало. Грубость этой неприятной женщины, ее необоснованная насмешка и неприязнь превращали снег вокруг в настоящий буран, бьющий по нервам, надеждам, вискам, стянутым тупой болью. В вагоне был так душно! Голова раскалывалась, тело ослабло, немного тошнило. Черные кудри проводницы, выбившиеся из-под шапки, словно стали змеиться за пеленой снега, шипеть. Или это шипел поезд? Кто знает… Было так холодно и одиноко в этом пугающем месте, где даже не было следов на перроне. Катя словно оказалась одна-одинешенька во всем мире. Она вдруг осознала, что сделала большую глупость и страшно испугалась. Но не могла же она в поезде остаться? Надо выходить! Может, и правда на переезде в будке будет кто-нибудь, и она попросится туда на ночь. Как обидно! И все это произошло прямо накануне Рождества! Что за злой рок, суровая насмешка судьбы! Слезы покатились из глаз, и Катя, не мигая, смотрела на зловещую проводницу, словно окоченев под порывами ветра.

— Не слушайте эту старую ведьму, милая девушка. Я хорошо знаю дорогу до деревни и провожу Вас. Доберетесь в целости и сохранности. Часа еще не пройдет, а дома будете. Не волнуйтесь.

Тихий, спокойный голос возник из ниоткуда. Парень стоял по колено в сугробе и словно слился с белым дыханием метели. Он был еще совсем молодой, лет двадцати, не больше. Ясные, добрые глаза, тонкие губы, ласковая улыбка. Лицо было какое-то незапоминающееся, обычное, ничем не примечательное. Увидишь такое — и сразу забудешь, выветрится из памяти. Странно и необычно было в нем лишь то, что одет парень был абсолютно не по моде, да и совсем без головного убора, а волосы у него были абсолютно седые, почти белые. Катя с подозрением глянула на чужака и заколебалась. Но какая-то таинственная гармония словно лучилась из глаз незнакомца, вселяла доверие и уверенность. Во всяком случае, он точно был приятнее дерзкой проводницы. Выбора не было. Катя решилась и обреченно пошла рядом с этим незнакомым попутчиком. Он ступал так же тихо, как и говорил, подстраиваясь под темп девушки, очевидно стараясь, чтобы ей было удобно.

Первые десять минут они брели молча. Словно привыкали друг к другу, робели. Катя, осознав, что парень пытается идти с ней в ногу, прибавила шаг, мечтая поскорее добраться до дома тети. Вся дорога до деревни была усеяна широкими холмами, а справа виднелась проезжая часть, которая уже почему-то была очищена тракторами. Очищена не слишком широко, но этой полосы вполне хватало для того, чтобы без проблем поместиться двоим пешеходам. Катя очень удивилась тому, что этот своеобразный «тротуар» среди сугробов был такой прямой, удобный, а самое главное, светлый. И это при том, что сквозь дикую пляску метели не проглядывала ни одна звезда. Луна тоже спряталась за вакханалией белой смерти. Это было глухое поле, без фонарей, без столбов, без участия рук человеческих, и все же на душе было спокойно, а в воздухе подозрительно светло. Потом и вьюга как-то странно стихла, а голова перестала болеть. Было так приятно быстро ступать по этому белому, ровному пути, не утопая в снегу, не испытывая ни холода, ни жары, ни боли, ни усталости. Это было похоже на чудо среди ночи. Да и до деревни оставалось совсем ничего. Катя словно возродилась и вдруг остановилась, с удивлением оглянулась на попутчика.

— Простите, я забыла спросить. Вас как зовут?

Парень снова улыбнулся. И улыбка эта, нежная, робкая, словно еще больше осветила дорогу. Легкая волна прокатилась от улыбки к пушистой поверхности снега, а вокруг замерцали звезды. Звезды, искрящиеся в сугробах. Небо перевернулось и утонуло в поле, кувыркаясь в озорном блаженстве, сливаясь с горизонтом. Оно подмигивало, ласкалось, вселяло счастье.

— Я — Андрей. Андрей Морозов.

Катя вдруг покраснела и сказала, задыхаясь от восторга и красоты жизни вокруг:

— Вы меня извините, Андрей, что я так грубо вмешиваюсь в Ваши мысли. Я Вас совсем не знаю, первый раз вижу. Да, все это да! Но право, оглянитесь вокруг. Что за дивная ночь! Какой свет, какое сияние! Так бы и обняла весь этот воздух, весь этот снег, ведь лучше и быть не может! В такую ночь так хочется верить в волшебство. Совсем как в детстве, затаив дыхание и чувствуя мир прозрачно, радостно, чисто. Не поверите, я даже не смею дышать от восторга. Вы знаете, мне ведь совсем не свойственна подобная откровенность, но с Вами, я чувствую, я могу раскрыться до конца, быть самой собой, довериться. Вот скажите, Андрей, откуда эта такая непостижимая загадка сегодня вокруг? Еще там, на станции я думала, что теряю под собой почву, и вдруг такое неожиданное счастье. Я словно птица, вырвавшаяся из клетки!

Андрей слушал ее, улыбался и долго молчал, не мешая, словно любуясь сияющей силой молодости и свежей жизни. Искры призрачно вспыхивали в снегу, отражаясь в его глазах. Потом парень ответил:

— Милая Катя, вся наша жизнь — сложная головоломка, хаос загадка. Вы что же… совсем не верили до сих пор в загадки?

Катя на миг сконфузилась. Потом жарко произнесла:

— Ну, как Вам сказать, Андрей. Раньше, в другой жизни, конечно, верила. Когда была еще совсем ребенком. Я помню, как я сидела на диване возле бабушки, а та рассказывала мне историю, как колесо, катившееся ночью по дороге, внезапно превратилось в черную кошку. И когда бабушка обратилась к ней «кися-кися», то коварное создание захохотало сатанинским смехом и громко провозгласило: «Эге, кися-кися, я не кися, а ведьма!» Ах, какие глупости, но я же верила, пугалась, представляла эту колдунью и долго могла заснуть. Под ложечкой у меня ныло, и в каждом углу мне мерещились черные демоны, ползущие твари, сущности с длинными когтями. Но детство промелькнуло, растаяло, я стала скептичной и верю теперь только в то, что стипендии не хватает, чтобы снять квартиру или взять билет, чтобы приехать к родителям на Рождество в другую страну. Ах, да, верю еще в победу капитализма во всем мире. А во все загадочное не верю. Ни в Деда Мороза, ни в зубную фею, ни в то, что на Марсе есть жизнь, ни в инопланетян. Да и какая загадка на нашей планете может быть? Все так предсказуемо, вяло, пошло, банально.

— Постойте-постойте. А как же сегодняшняя ночь? Вы забыли?

— Да, да, Вы правы, именно поэтому я так поразилась нашему странному пути. Это такая редкость, такое счастливое исключение из общего правила глобальной безнадежности нашей планеты.

Андрей вдруг отвернулся и пробормотал:

— А хотите, расскажу Вам про настоящую загадку, случившуюся в этом месте много лет назад?

— Да, да, конечно, буду рада.

— Что же… сами напросились. Потом не жалуйтесь.

Он криво ухмыльнулся, и искры вдруг погасли в его глазах. Они стали черными, глубокими, тусклыми, темнее ночного неба. И в это самое время холодный, цепенящий ветер вошел прямо в сердце. Голос Андрея тоже странно изменился, стал глухим и надтреснутым.

— Вот одна действительно ужасная и необъяснимая история. Хотели настоящую загадку — извольте получить. Один следак в отставке мне ее рассказал много лет назад. Было это давным-давно, еще в годах семидесятых. Отец с сыном-подростком отправились на дачу. Жену оставили дома. Работала она в тот день, но обещала подъехать на следующее утро. И вот приезжает женщина самым первым поездом, стремительно шагает к деревне, к своим родным. И вроде все хорошо, радостно. Солнышко светит, на травке блестит роса, птички поют. Весна во всей ее ранней прелести! Но чем ближе она подходит к дому, тем тяжелее у нее становится на сердце, тем страшнее предчувствия. Словно сердце материнское, женское вобрало в себя все тучи с неба, а небо от этого не стало радостнее, а чувствует себя голым. Подходит женщина эта к дому, а в раскрытом окне почему-то ярко горит свет, хотя был солнечный день. И деревянная ставня как-то скрипит жалобно, словно плачет. На стук никто не отзывался, и женщина открыла дверь своим ключом. И что, Вы думаете, она увидела в этом доме? А? А ровным счетом ничего хорошего. Муж и сын сидели за столом, и рядом стояли чашки с холодным чаем. Они не обернулись, когда женщина вошла, совсем не отреагировали на ее приход. Стояла такая же тишина, как сейчас, даже птицы забыли, что надо петь. Муж и сын были мертвы, а на их бледно-желтых лицах застыл неописуемый ужас. Ужас, граничащий с безумием. Приехавшие опера не нашли ни в доме, ни вокруг него следов посторонних. Экспертиза не обнаружила в крови погибших ни следов яда, ни следов наркотиков. Сама же смерть была вызвана сильнейшим испугом. Дело так и не раскрыли, даже не было никаких версий, самых ничтожных. Вот скажите же мне, объясните… что или кто так напугало мужчину и мальчика до смерти?! Молчите? Не догадываетесь? А знаете, что самое странное? Волосы на их головах были белее снега. Снега посреди лета. Но Вы же уже знаете, что от снега тоже бывает светло? Верно? Что же, прощайте, милая, вот и ваша деревня. Здесь я Вас покину.