Сказание о быте Кощеевом

- Как ужасен посмертный мир и бесы, что его населяют. Нате! Подавитесь, - швырнул Ванька огурцом в беспокоящих его бесов. - Голоса точь-в-точь, как у...

Увидел домовой яростный блеск глаз хозяина.

Полетел обратно надкусанный огурец, ударил Ваньку в лоб. Опустил Кощей руки в бочку, схватил за шиворот барахтавшегося домового, притопил слегка.

- Пусти, - выдохнул Ванька.

Схватил его за шкирку Кощей, встряхнул, словно тряпку — разлетелись в стороны мелкие брызги.

- Сам сказал последить за подготовкой к празднику. Вот я и проверял. Хорошее вино. Мельничх..чих...но самое лучшее. Не стыдно на стол поставить. Да чего ты злишься-то, - пробормотал Ванька, когда встряхнул Кощей его еще раз, - вон его вина столько. Ничего и не убыло. Бутылку-другую попробовал.

- А перебил с десяток! Кто должен был Всполоха к утру подготовить да за колосом следить?

- Твой конь укусил меня, - пожаловался домовой и поднял перемотанную тряпицей руку. - А что ему будет? Колосу? Кому он нужен?

- Кому-то нужен, - резко отпустил ворот Кощей, шлёпнулся Ванька на пол. - Чтобы без колоса назад не возвращался.

«Убегу, - запальчиво пообещала себе Мила, - ночью. Пойду, как все домой, а сама убегу в лес к Серому. Он сказал, избушка у него на примете есть. Как-нибудь проживём».

Чуточку легче стало от мыслей смелых. Забилось чаще сердце. Ничего, она справится. Кусок хлеба на кухне надо прихватить. И нож. От зверья отбиваться и в хозяйстве потом пригодится. Пусть Кощей другого пастуха своим птицам ищет. Опротивело ей возиться в грязи каждый день и слушать окрики.

Легко сказывается.

Не лёгким делом показался побег Миле. Не пустила , утомлённая готовкой, кухарка Милу на кухню. Обругала на чём свет стоит и напоследок шлёпнула полотенцем.

- Ведьма, - выбежала Мила на улицу, потирая ушибленную руку.

Загорались на небе редкие робкие звёзды. Ещё лучина-другая и не видно будет дальше собственного носа. Шумно расходились по домам батраки.

Полем и огородами выбежала Мила за околицу, устремилась к лесу. Ждёт её там Серый.

Страшно было в лесу: тянули деревья к Миле свои руки-ветки, хлестали по лицу и плечам, хватали за подол, цеплялись за волосы. Подставлялись под ноги узловатые корни.

Тявкнуло, коротко взвыло в чаще.

- Серый, - побежала Мила и замерла, услышав ответный вой. За ним ещё один, и ещё.

Затихла волчья перекличка. Громко ухнул филин. Прокатился ветер по кронам деревьев, пербирая листву, точно перешёптываясь в незримыми обитателями леса.

- Ой! - не разбирая дороги побежала вперёд Мила. Больно хлестали по лицу и рукам колючие еловые ветки.

Хотела было Мила повернуть назад, но где теперь дом?

Зацепилась нога за поваленное дерево, кубарем скатилась беглянка в овраг. Раздался неподалёку волчий вой. Потёрла Мила ушибленную ногу, оглянулась по сторонам. Неторопливо окружали её волки.

Зажмурилась Мила, нащупала рукой камень, хотела бросить, остановила её чья-то рука.

- Они только пугают, - Серый в людском обличье стоял рядом. - Пойдём.

Протянул руку Серый, вложила в неё Мила свою дрожавшую ладонь.

- Я думала, они меня...

- Они не тронут.

Пошла вслед за Серым Мила, а позади коротко взвыл волк.

Спотыкаясь и пошатываясь добрался Ванька до речки. Хотел он искупаться да простирнуть одежду. Опустил палец в воду. Обожгла вода, точно лёд. Задумчиво смотрел Ванька на спокойно текущую реку

- Ты чего тут делаешь? - раздался из-за спины скрипучий голос лешего.

- Ноги вышел размять, - отозвался Ванька.

- Проветриваешься, значит, - сказал леший, принюхиваясь.

- А ты к водяному в гости пришёл?

- К тебе шёл. Узнать про праздник.

- Не будет праздника.

- А что так?

- Пропал колос, - мрачно молвил Ванька.

- Девица одна вчера в лес на ночь глядя прибежала. Растревожила всех, ветки поломала, траву измяла, мухоморы посшибала. А что они ей сделали мухоморы? Ну, я и припугнул её слегка: дороги запутал, волков натравил.

- Что за девица?

- Бестолковая. Шла и причитала, что не для работы чёрной её руки белые, и не будет ни у кого праздника.

- А колоса у неё не видал?

- Прижимала она всё руку к груди, будто несла что-то.

- Куда побежала?

- Дык, говорю, волками попугал немного, она в овраг свалилась. А там оборотень ейный объявился и увёл.

- Знаешь куда?

- Как не знать? Пошли, провожу.

Отправил Кощей Ваньку на поиски колоса да начал прибирать в погребе и, заодно, убытки подсчитывать. Перепортил домовой добрую половину, что принесли деревенские на грядущий праздник. Не миновать добавлять своё. Ещё и в бочке с огурцами искупался. Не есть же их теперь. И выкидывать жалко.

Раздались наверху крики, тяжёлым шагом подошёл кто-то к лестнице в погреб.

- Где моя дочь? - набросился на Кощея отец Милы. Скрипели ступеньки под его ногами.

- Мне откуда знать? -не прервал своего занятия и не обернулся Кощей.

- Вчера должна она была пойти домой, как и все твои батраки. Но её нет. Куда она подевалась? - сильнее распалялся отец Милы.

- В лес пошла к оборотню своему. Там теперь её дом. Убежала и колос праздничный украла, - обернулся Кощей, посмотрел на раскрасневшееся от гнева лицо купца. - Раз от девки ты не отказался, то и твоя вина здесь есть.

- Дочь моя девица честная, никогда она...

- Честная, - перебил Кощей, - да глупая.

Сжл кулаки отец Милы:

- Искать надо. Пока следы свежи.

Пожал плечами Кощей, осмотрел погреб. Если и вернётся Ванька с пустыми руками, запасной колос (и не один) у него найдётся.

Избушка была ветхая покосившаяся. Подпирала её узловатая чахлая ель, вцепившаяся корнями в землю. Дырявый горшок на полусгнившем заборе да череп — всё, что осталось от прежнего хозяина. Присвистнул от удивления Ванька. Сюда привёл Серый Милу, которая нос воротила при виде метлы и морщилась, коли приходилось работать в огороде. Нелегко им придётся.

Послышался плач из-за неплотно закрытой двери. Осторожно заглянул внутрь Ванька, срятался леший за его спиной.

Сидела на хроммой лавке Мила и размазывала по лицу слёзы. Рядом стоял Серый, смотрел в окно на бесконечный лес.

- И это сюда ты меня привёл? - всхлипывала Мила. - В чащу глухую, волкам да медведям на съеденье.

- Здесь ведьма жила, - сказал леший. Услыхала его Мила, зарыдала сильнее.

Обернулся Серый. На пороге стояли Ванька с лешим.

- Отдай колос, а я взамен отведу тебя домой и слово замолвлю перед Кощеем, - сказал Ванька. - Людей, наверное, подняли и отправил на твои поиски. И это в день праздника. Нехорошо.

- Забирай, - осушила Мила рукавом слёзы, шмыгнула носом и вытащила из-за пазухи сломанный колос. Протянула его Ваньке. Осыпались на пол золотые зёрна. - Только я ногу подвернула. Отвезёшь меня верхом, Серый?

Подошли к лесу Кощеевы батраки во главе с отцом Милы. Мелькнула серая тень в подлеске. Затрещало в кустах. Заоглядывались по сторонам батраки, крепче ухватили палки и вилы.

Выбежал на опушку большой серый волк, на спине его, вцепившись в густую шерсть, сидела Мила. Увидела она отца, бойко заговорила о «минувших событиях»: как вчера вечером углядела тень, что кралась по полю, как вор сорвал колос и скрылся в лесу, как она не растерялась и бросилась за ним в погоню. Как в лесу их окружила стая волков и едва не задрала. Испугался вор, бросил колос и был таков. А Мила только ногу подвернула, но Серый пришёл ей на помощь.

Стоял оцец и слушал дочь, не в силах был вымолвить ни слова.

Миновала полночь. Закончился праздник. Лунный свет серебрил притихший луг, рассыпал бледные блики на траву и тропинку, ведущую дому. Катил к дому Ванька пустую огуречную бочку, то и дело спотыкаясь о камешки. Скрипела бочка, подпрыгивала.

- Работаешь, работаешь. Убираешь этот мусор, не разгибаешь спины, - бормотал Ванька, катя перед собой бочку. - Никто даже спасибо не скажет, не угостит тебя ни праздничным обедом, ни домашним вином.

Токнул Ванька бочку в сарай, закрыл дверь, отёр о штаны руки и поднял глаза к небу. Луна серебрила облака, подмигивали сверху звёзды. Ухнул где-то в лесу филин, залаяла в деревне собака.

Ведьма.

Тихая да морозная стояла ночь; чист и колюч был воздух. Проступали неспешно из-за туч звёзды, мерцали холодным светом. Раздался грозный лай в спокойном безмолвии. Донеслись с края деревни хмельные голоса, подхватило их гулкое эхо, разнесло по округе.

Торопился домой запоздалый гуляка, кутался в старый тулуп да озирался. Боялся встречи с разгневанной женой.

Вскрикнул первый петух — зычно, за ним отозвался другой, наполнилась вскоре деревня перекликающимися петушиными криками.

Вышел из избы Серый, громко хлопнул дверью. Скрипнула под ногой мёрзлая ступенька крыльца. Донёсся вслед ему горестный женский плач. Стиснул зубы Серый, и, не оборачиваясь, зашагал прочь по заснеженной тропе, оставляя за собой едва заметные следы да тяжёлую тишину.

Холодный ветер касался верхушек деревьев. Скрипели ветви, будто старые ворота. Пошёл снег, насыпал пушистые подушки на еловые ветви.

Тихо стало в лесу.

Светился огонёк в окошке лесной избушки. Вился сизый дым из трубы на крыше, таял в морозном воздухе.

Жарко топилась старая печка, разливая по избушке благодатное тепло. Закипал на печи чайник, попыхивал паром.

- … как бросился на меня Всполох, - жаловался Ванька, хмуря брови. - Так проворно, что заметить не успел. Едва руку не откусил. Гриву взъерошил, рычит, точно пёс, а я-то уздечку хотел надеть. Бесовская коняга!

Изо всей силы грохнул он кулаком по столу. Загремели бутылки и глиняные кружки.

- Так уходи от него, - посоветовал леший, разливая остатки медового кваса. Тут же осёкся, встретившись с Ванькиным взглядом. - Али отомсти тогда.

- Отмстить, говоришь, - загорелись в глазах домового огоньки лукавые .

Залпом он выпил кружку кваса, вгрызся в уже надкусанное кольцо колбасы.

- Придумал что-то?

- Ыгы. Такое вазвечение пвидумал, - промолвил Ванька с набитым ртом. Разобрал домового внезапно смех, да так, что закашлялся он, поперхнулся куском непрожёванным. Похлопал по груди себя, утёр набежавшие слёзы рукавом холщовой рубахи.

- Достанется Кощею и коню его!

Ночь напролёт шумели и выпивали домовой с лешим. Веселей и громче становился дружеский разговор.

Сморил их сон ближе к заре утренней. С присвистом храпел леший, тихонько посапывал Ванька. Оплыла свеча и угасла. Лился в окно бледный свет, потрескивали поленья в печи да шумел ветер в елях.

Сверкал лес в лучах зимнего солнца. Плотными подушками лежал снег на земле и ветвях деревьев, нависал мохнатыми шапками. Склонялись в поклоне ели, укутанные в белоснежные шубы, искрились в солнечных лучах их раскидистые лапы.

Открыл Ванька дверь навстречу свежему воздуху, невольно сощурился от ослепительного сияния. Вышел шатаясь на крыльцо, сгрёб снег да сел на ступеньку.

Сидел Ванька на расчищенной ступеньке, сплетя на груди руки, и наслаждался лучами зимнего солнца. Смотрел на мелкие снежинки в прозрачном воздухе.

Обжигал грудь морозный воздух.

- Что делаешь? - хрипло спросил леший и опустился рядом.

- Думаю, - поёжился Ванька от колючего холода.

- Думааааешь.., - протянул леший, широко зевая. - В тепле оно лучше.

Вновь горел в печи огонь, весело трещали поленья, наполняли избушку теплом и уютом. Засвистел закипая чайник. Ловко подхватил его леший ухватом, снял с загнётки, бросил в него горсть сушёных ягод.

- Сам собирал на заповедных полянах, - похвастался он, разливая ароматный чай по глиняным кружкам. Подул, чтобы остудить немного, отпил глоток.

Молча пили они чай и думали каждый о своём.

Не удержался леший, спросил:

- Что надумал?

- Помнишь избушку ведьмину, где оборотень с девкой своей хоронились?

- Угу, - неопределённо протянул леший и поскрёб макушку. Осыпалась на стол россыпь сухих иголок.

- Увидишь, - молвил Ванька и глаза его хитро заблестели.

Посмотрел на друга леший, задумчиво почесал бороду.

Спокойно и безмолвно дремал лес. Едва слышно хрустел под ногами свежий снег, сверкал ледяными самоцветами. Проглядывало меж высоких заснеженных елей чистое голубое небо.

Осыпалась с разлапистых веток снежная пыль, не замечали её Ванька с лешим.

- Заберём череп, что за заборе висит да напугаем коня, - делился задумками Ванька. - Придёт Кощей проведать Всполоха, а того и нет. Выбил коняга дверь копытом и убежал. Или лучше пускай лягнёт, а не убегает. Вот смеху-то будет.

Слушал домового, шедший рядом, леший, чесал лохматую голову.

Проказливей становились Ванькины задумки.

- Пускай Кощей сам за конём своим ходит, - горячо сказывал Ванька, притоптывая на морозе. - Гриву ему расчёсывает, овсом кормит и за домом сам пускай смотрит. Поймёт тогда, что весь дом на мне одном держится. Придёт мириться да прощенья просить за слова резкие и коня кусачего.

Остановился на миг домовой, поднял палку, принялся чертить на снегу какие-то знаки. Молча смотрел на друга леший, поёживаясь от холода и пряча руки в лохмотья еловой шубы.

- Осерчает он сначала, - продолжил Ванька, - а потом смирится, когда скотина в хлеву реветь от голода станет. Кто им корма задаст? А поля кто проверит? Вся чёрная работа на мне и держится. А что получаю?пряник чёрствый и молока блюдце. Где ложка обещанная с васильками? Обещал Кощей ложку после большой осенней ярмарки. Вот сам пускай и ждёт. Не будет обещанной ложки, не видать ему прощения. Разве я дурное говорю? - нахмурился Ванька, посмотрел на друга.

- Э-э-э, - протянул леший и покачал головой. - Вроде нет…

Отлынить от работы Ванька любил, но и как-то хозяйственные дела успевал выполнять. Всё держалось на капризном домовом.

- Один ты меня и поддерживаешь, - возрыдал Ванька и утёр, набежавшие на глаза, слёзы.

- Полно, - похлопал по плечу его леший. - Пришли поди.

Шмыгнув Ванька носом, обернулся.

Точно она: избушка ведьмина. Ель старая и корявая, с ветвями, походившими на скрюченные пальцы; забор покосившийся и столб с черепом. Выбеленный ветрами, морозом и солнцем, смотрел он в небо пустыми почерневшими глазницами.

Налетел ветер. Постучал в окна, крышу. Заунывно засвистел в печной трубе. Захлопала дверь, точно крыло раненой птицы, приоткрыла щель во тьму. Ворвался в избушку ветер, зашумел, загудел, застучал под кровлей.

Поёжились Ванька с лешим.

- Холодает, - поёжился леший.

- Угу, - отозвался Ванька, плотнее запахивая тулуп.

- Молвили, что была знакома ведьма с силой нечистой, - напевно проговорил леший. - Теряли коровы удой от взгляда её, забивали себе зоб куры, а лошади сбрасывали и затаптывали всадника. Пускала она по ветру немочь чёрную и хвори всякие. Послушны ей были домовые…

- Сказки, - махнул рукой Ванька. - Помогай лучше.

Подошёл он храбрясь к редкому покосившемуся забору. Покачал его.

- Подсади меня и забор держи, чтоб не раскачивался, - наставлял лешего домовой.

Подтянулся он на руках, полез наверх. Ломались жерди, оборачивались трухой, осыпались на снег. Долез до верха Ванька, протянул руку, тронул череп.

Окутал его густой липкий туман. Забыл Ванька где верх, где низ. Явилась тихо из тумана того девица бледная. Чёрным пологом окутывали стан стройный распущенные волосы. Играла на тонких губах едва заметная улыбка, пронзительно смотрели глаза безумные.

- Где я? - выдохнул Ванька.

- В дрёме… - прозвучал и растаял тихий голос.

- Ведьма, - прошептал Ванька.

- Желаешь домовым маяться, обиды терпеть или вернуть жизнь прежнюю? - вопросила ведьма. Зашевелился вокруг неё туман.

- Я…

Склонила голову ведьма. Шире стала её улыбка.

- Смелый или глупый. Домовой или царевич. Выбор твой.

Заклубился туман, зашумел.

- Неволя не бывает вечна… - долетел до Ваньки скрежещущий голос.

Не выдержала тяжести верхняя жердь, сломалась с сухим треском. Кубарем скатился Ванька на землю, чудом не выпустил череп из рук. Тяжко поднялся он на ноги, потёр ушибленное место. Кружилась голова, вставали пред глазами тёмные пятна.

- Погляди на небо, - подёргал леший домового за рукав.

Заморгал глазами Ванька, замотал головой. Взглянул вверх.

Заволакивали небо тёмные тучи. Бросил в лицо ветер горсть колючего снега, забрался под тулуп ледяными пальцами.

Замотал Ванька череп в потрёпанную тряпицу, перекинул через плечо узел .

Шли они вперёд; забивался снег за шиворот, обдавал лица ледяными колючками.

Неслись по небу тяжёлые тучи. Сильнее и яростней дул ветер, гнал вперёд лохматую тучу, точно желал утопить лес в снежном мареве. Кружились вихри, поднимали к небу снежную пыль.

Чудом набрели они на избушку лешего — приземистую, занесённую снегом.

Сизый дымок вновь вился из печной трубы. Отогревались Ванька с лешим, протянув к огню озябшие руки. Ласковое тепло окутывало их.

- Чаю бы, - встрепенулся леший. Потряс он задремавшего Ваньку. - Сходи, набери снегу, а я пока на стол соберу.

- Сам сходи. Ты хозяин…чего дерёшься, - осерчал домовой, получив чайником по голове. - Схожу. А узел с черепом где?

- На бочонке с соленьями.

Вспомнил Ванька праздник урожая, поморщился. Выскочил он за дверь, зачерпнул снега, шустро нырнул обратно в избяное тепло.

Укатилось солнце за лес. Разыгралась метель лютая. Снежным ливнем ударяла она в стены, прокатывалась по крыше истошным воем. Стучал ветер в крепко запертую дверь.

Подбросил Ванька в печь полено, сел на лавку, вытянул ноги к теплу. Разлил леший по кружкам горячий чай.

- Нешуточная метель разыгралась при ясной-то погоде, - сказал леший. -Ведьма наслала.

- Она ж утопла давно. Как могла метель наслать?

- Тело, поди, уж раки съели, а дух неупокоённый в избушку вернулся. Не в силах выйти он за порог.

Замер Внька с кружкой в руках.

- Сказки, - сказал он, поставил кружку на стол. - Ведьма, ведьма. Заладил одно и тоже. Давай спать ложиться.

- И то верно. Умаялись за день.

Расстелили они на лавке у печи ветхую овчину с клочьями свалявшейся шерсти. Подкинул леший в огонь поленьев, заиграло пламя на бревенчатых стенах.

Тепло и тихо было в избе. Потрескивали от жара дрова в печи, да поскрипывали от мороза брёвна.

Села Мила на лавку, задрожали её губы, заблестели в глазах слёзы. Обхватила она себя руками, стала тихонько плакать и громко всхлипывать.

Прислушался из-за двери Серый. Хотел было он вернуться, утешить жену, да остановило его что-то. Раздумье сковало волю.

Зарыдала Мила во весь голос. Катились по щекам слёзы, падали на подол да на пол.

Перекинулся на опушке Серый и по проторенной тропинке побежал в глубь леса. Туда, куда с середины лета его звал женский голос.

Звал он иной раз в ночи, во сне, смолкал к ближе к заре утренней. Настойчивый да полный тоски. Рисовался пред внутренним взором Серого силуэт девичий, таял, стоило к нему приблизиться ильпротянуть руку. Развевались на ветру чёрные волосы.

Всякий раз во сне лишался Серый силы и воли. На на утро умывался студёной водой, силился стряхнуть наваждение ночное.

Требовал охоты да дикого леса его звериный облик. Желал свободы и воли.

Несчастна была Мила в жизни семейной. Не умела она хозяйничать в избе, страшилась тряпичной тушки зайца, отворачивалась от грязной работы. Забыли про неё подруги, перестали в лес звать по грибы да ягоды.

Днями напролёт работал на Кощея Серый, убегал ночами в лес тёмный. Сколько раз просыпалась Мила одна, давала слезам волю, сидела у окна, куталась в платок и глядела в тёмную даль.

Мягче стал с осени зовущий девичий голос. Нашёптывал. Уговаривал уйти прочь, оставить жену и деревню. Беспокойно ворочался ночами Серый: снился ему лес, избушка и неясный девичий образ. Уходил он ночами из дома. Ноги сами несли его по тропинке, луна освещала дорогу бледным светом. Яснее слышался зовущий голос.

Просыпался Серый на рассвете у ручья или лесной поляны. Уплывали воспоминания, как туман под солнечным светом.

Ждала его дома Мила, с покрасневшими от слёз глазами. Пыталась она говорить с ним, отмалчивался Серый, отводил взгляд.

Ткались на небе лохматые тучи. Бежал в глухую чащу серый волк; искал он поляну с покосившейся избушкой. Уткнув нос в землю, едва касался он её своими сильными лапами, вынюхивал всякую кочку, всякий след.