Снегирь

Ноги сами бредут вперёд, оставляя позади и собаку, и ту девочку. Сколько прошло времени, где она сейчас, далеко ли дом — Маша не знает. Просто идёт. Куда-то дальше. Подальше от школьного двора. Подальше от визга.

Любимые туфли испачкались. К подошве налипла толстая корка грязи, бантик совсем обмяк, а на нитке будто повис маленький комочек снега. Или не снега.

Она не всматривается.

Перед глазами только одно большое расплывчатое пятно. И собственные ноги, которые почему-то всё ещё идут.

«Домой... К папе... Папа сварит суп...»

Пятно качнулось.

«Папа поможет».

Она попыталась вспомнить его ладонь. Как она тогда легла на затылок, и холод вдруг начал отступать, будто кто-то разжёг внутри маленькую печку.

Получалось плохо.

Тепло всё время ускользало.

Стоп.

Туфли сами остановились.

Прямо перед носом, на тонкой ветке, сидело маленькое красное пятнышко.

Глаз-бусина. Совсем как те чёрные, что мама пришивала к кофтам.

Острый клюв, тонкие лапки.

Снегирь.

Маша долго смотрела. Моргала.

Перья на груди стали краснеть ещё сильнее. Чавкать. Будто в них дыры. Будто сейчас подойдут. Возьмут арматуру. И...

У талии вдруг стало тепло.

Чужой запах.

Маша вздрогнула.

Красное пятно дрогнуло, сорвалось с ветки и исчезло где-то между деревьями.

Она ещё несколько секунд смотрела на пустую ветку.

Дышала. Быстрее, быстрее.

А потом воздух вокруг неё медленно наполнился чем-то тёплым и давно забытым — молоком, ладаном и сухими старыми страницами, и этот запах подошёл так близко, что Маша почувствовала, как дыхание само собой останавливается, а затем выходит наружу долгим, ровным выдохом, будто внутри наконец отпустило.

Та девочка стояла позади.

Кончик её пальца лежал у Маши на талии — осторожно, почти невесомо, словно боялся сделать больно.

Маша опустила взгляд. Палец тут же вздрогнул и быстро спрятался в кулак.

Зелёные глаза смотрели в землю.

Ладони дрожали. Очень сильно.

Они долго не решались разжаться, а потом медленно протолкнули между Машиных пальцев сложенный вчетверо тетрадный лист.

Маша осторожно развернула его.

На бумаге был снегирь. Тот самый. Взъерошенные крылья. Клюв. Бусина.

Рисунок был сделан обычной синей ручкой, но линии дрожали так, будто рука рисовала очень долго или всё это время мёрзла.

Маша подняла голову. Сердце вдруг стало очень тихим.

Девочка уже отступила на шаг, прижала к груди чёрную папку, ещё раз посмотрела прямо Маше в глаза — и ушла.

Пар медленно выходил изо рта.

Маша снова опустила взгляд на рисунок.

Провела пальцем по краю листа.

Снегирь всё так же сидел на белой бумаге — взъерошенный, настороженный, с живым глазом-бусиной.

Но крови на его грудке не было. Только синяя паста, тёмная — прямо как папин табак.

8

Губы сжали самокрутку, затянули. Табак, скотина, рассыпался по губам. Синий дым ушёл в небо.

Пусто. Холодно. Кожа на руках — чугун.

«Домой надо».

Сапог вдавил окурок в снег. Чавк — и ещё раз, для надёжности. Сергей шёл к порогу, чувствовал — мазутом больше не воняет. Теперь вонью той, от которой тошнит с детства. Домашней. Постоял на входе. Минуту, может, больше.

Посмотрел на ковёр. Тот самый, дырявый. Пот по шее пошёл.

В ноздри лезет капуста мочёная. Пыль от ниток. Бабская фуфайка[1]. Пот по позвоночнику — кап-кап-кап. Губы сами собой чмокают. Влажно сначала. Потом суше. И шорканье — будто снова рядом. Те жилистые, распухшие, её...

— Гхм! — культяпкой долбанул себя по башке.

Всё. Отпустило.

«М-Машке... суп надо сварить, блин».

Моргнул. Переступил с ноги на ногу. Потихоньку побрёл на кухню. Ноги шлёпают. Носки в дырках — моль пережрала, зараза. Нагнулся — под краном ведро для картошки. Засунул культяпку[2]. Пусто. Вытащил её — ногти в грязи, по самые корни. Залез в ящики. Покопался. Нашёл три штуки. Последние.

— Три... — сам себе сказал. Губа причмокнула, будто пересчитала. — Сегодня из трёх будем.

Ус дёрнулся, из-под него волос выпер — кривой, ножницами покусанный. Левой взял самую большую. Сжал. Картофелина хрустнула, но не треснула — крепкая, деревенская. Поднёс к носу. Понюхал. Свежая ещё. Достал из кармана чебурашку[3]. Взял в правую и заскрёб по картошке. Хрясь. Хрясь — соскользнуло лезвие. Прямо по пальцу. Но тому — хоть бы хны. Кожа мужицкая, толстая. Простой чебурашкой¹ не возьмёшь. Срезал полоску. Отковырял грязь ногтем. Шлёпнул в раковину — как гранату. Взял вторую. Меньше. Корявее. Поскрёб. Губы уже как сухари, а всё чмокают. Не остановишь. Замер уже не от запаха, от звука.

Тут, рядом, что-то жирное, маленькое. С панцирем хрустящим. Бегает лапками по лезвию, по куску ногтя. А потом трясёт своими усиками. Тонюсенькими. И липкими, будто мёд жрал. Или кашу.

...Её любимую.

Глаза — точки.

И сама рука с чебурашкой — хрясь вниз, со всей дури.

Хрясь ещё раз. Второй. Сок липкий по пальцам потёк. По раковине. Ещё — хруст. На зубах. В ушах. Противный, как тогда. В тот день.

Чебурашка из рук вылетела. А ладонь потная. Сок тот всё на пальцах. Тёмный при тёмный, как в той овсянке.

— Сволочь... — прошептал.

Не понял — это она сказала? Или сам?

А кожа стала светлеть. Сделалась мягкой, как у дитёнка. Как у него в шесть лет:

1962

Баба говорила: фашист — это самый плохой дядя на свете. И сказала, что папа у меня фашист и мама тоже. Поэтому я жил с Бабой, ведь Баба хорошая.

Она купала меня в корыте, тёрла коричневым мылом, которое пахло собакой. Руки у неё были огромные, сухие, как коряги, и она тёрла ими спину. Было больно, были красные пятна, но я терпел. А потом варила кашу. Без сахара. Говорила, что фашисты кашу не едят, поэтому я должен есть. Всю до дна. Я ел. Было вкусно.

Но потом Баба стала странная. Ноги у неё сделались синие, мёртвые, и всё в синяках. Она плакала по ночам. Кричала в стену. Просила капусту. Много. Ей казалось, что капуста всё вылечит. А потом кричала: «На завод работать пойдёшь!» И снова каша. Каждый день.

И день за днём она становилась серее. Комков больше. И уже не понятно: это комки или это что-то живое.

А Баба страшнее. Баба... Она...

Сижу за столом. В миске овсянка. Вожу ложкой — делаю вид, что ем. Вожу, вожу по кругу, против, а наверх что-то вылазит. Тёмное. Маленькое. С усиками.

— Баба, там таракан!

Я отпрыгнул. А потом сразу же заткнулся.

Рука её — огромная, вся в узлах и чёрных ногтях, как грабля — нырнула прямо в тарелку. Месит овсянку голыми пальцами.

— Нет там ничего! Жри, падаль! — загребла комок в ложку до краёв.

Я сжал губы.

— Жри, кому сказала! — хватает меня за запястье — кости хрустят — и суёт ложку в рот. Вдавливает. — Тебе сейчас на завод переть.

— Баб... — а на зубах скрипит. Сухарь? Нет. Панцирь. Чей-то. Тоненький, хрустящий. Глотать не могу. В горле встало колом.

— Што тебе Баб?! — Морщины на лице с густились. — Если работать не хочешь, я подохну! Ты этого хочешь, тварь?! Этого?! — Она сжала кулак и размазала кашу по своей же руке.

— Нет...

— Значит, жри! — плюнула. Села напротив. Глаза выпучила, жёлтые. — Жри, сволочь фашистская...

Глаза её всё ближе. Сергей моргнул — пусто. На руках всё ещё дохлый таракан.

«Надо работать».

Он не вымыл руки. Стал работать. Опять.

9

— Так вкусно... Папа, наверное, очень устал сегодня работать.

Губы стянуло горячим супом, бульон стекал по подбородку и подсыхал на коже тонкой плёнкой. Впервые за долгое время он был таким тёплым. Хотя в тарелке почти ничего не плавало, Маша всё равно стучала ложкой по дну, вылавливая каждую картошку, каждую крошку, зачерпывала до самых краёв и всё быстрее несла ко рту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фуфа́йка — тёплая нательная одежда, закрывающая туловище и руки.

2

Культя́пка — разговорное слово имеющее в виду — «руку», в дословности — «обрубок конечности»

3

Чебура́шка — разговорное название выкидного ножа «Super Automatiс».