Четверг наступит завтра?

Взбешенный Фран вылетел из ванной. Во рту у него папироской торчала зубная щетка.

- Послушай, Алекс, прекрати! – вскричал он, и белая пена от пасты в уголках его рта возмущенно запузырилась. – Это ты мне мстишь, да, мстишь за Барселону и за твою маму?

- Фран, оставь, пожалуйста, мою маму, она здесь ни при чем. Ты сам сказал, я должна быть счастлива, что ты уезжаешь на три недели, вот я и радуюсь. Поводов полно, разве нет?

- Знаешь что, хватит! В конце концов, оставь свои русские штучки!

Еще одним непреложным постулатом нашей жизни являлся факт испанского шовинизма. Нужно было безоговорочно принимать, что в Испании всегда и все лучшее: и футбол, и климат, и природа, и кухня, и история, и люди. С чем я мириться никак не могла – это с пренебрежительным отношением к нам, русским.

- Вот что удивительно, Фран. Как происходит что-то, в чем замешаны твои испанские друзья или родственники, ты сразу кричишь, что это мои русские штучки…

- С тобой невозможно разговаривать, Алекс, просто невозможно! Ты расистка и дура! – рявкнул он и заперся в ванной, предварительно оглушив меня резким стуком захлопнувшейся двери. Подобные сцены с различными вариациями происходили у нас почти каждую неделю, после чего кто-то спускался на первый этаж и пытался переночевать на диване. Сегодня это была я. Стащив с постели подушку, я сбежала по лестнице и закрылась в маленькой комнате. На угловом диване ночевать было не особенно удобно, зато с него открывался чудесный вид на даунтаун, на извивающуюся ленту реки Майами, по которой, переливаясь яркой иллюминацией, шли океанские яхты, на проглядывающий вдали черный треугольник залива Бискейн. Я смотрела в огромное, панорамное окно на ночной город, считала этажи в отеле «Hyatt» и в новом доме-бритве напротив и пыталась успокоиться. Я знала, что конфронтация скоро закончится – как все легко возбудимые люди, Фран быстро остывал и приходил ко мне со своей подушкой. Я, конечно, упиралась для вида, но в итоге все равно принимала его. Правда, с каждой новой ссорой я все отчетливее понимала: ниточка, связывающая нас, совсем не так крепка, как мне казалось вначале, и вполне может… Я отогнала от себя грустные мысли и заснула…

- Слушайте, вы, все записались на ярмарку вакансий?

- Ярмарка вакансий? Да твою ж мать! А когда она будет?

- Ну, ты даешь, в это воскресенье, здесь, в Модесто!

- Подожди, она будет здесь, в Модесто, в это воскресенье?

- Твою мать, Кати, да ты что, оглохла?

- Раз ты в теме, Моне, лучше скажи, сейчас уже поздно записаться?

- Не поздно, но следует поторопиться, онлайн-регистрация закрывается за три дня.

- Завтра?

- Кати, да что с тобой? Сегодня вторник, если ты, конечно, не против…

- А-ха-ха, ну, конечно, вторник…

- Похоже, этот твой… попользовал тебя по полной и все мозги тебе вынес…

- Моне, детка, а ты сама давно этим занималась? Тебе следовало бы знать, что после хорошего траха все быстро встает на свои места, и мозги, кстати, тоже…

- Но почему-то не у тебя, Кати, детка…

- А-ха-ха, Данст, не завидуй. Скажи, а кто пойдет на эту гребаную ярмарку?

- Кто-кто, мы с Алекс, разумеется. Афаф записалась…

- Ну, вот, все такие прошаренные, и только мы со Стеф, как две кретинки, ничего не знаем.

- Кати, не обобщай, пожалуйста.

- Ой, прости, Стеф. Моне, твою мать, где ты раньше-то была?

- Да иди ты к черту! Все получили электронные письма с программой на семестр, а кроме того, по всему кампусу были развешаны призывные объявления. Мне что, больше всех надо, что ли?

- Да кто их читает-то, твои письма?

- Слушай, отвали! Напрягай и дальше свои девственные мозги для главного в твоей жизни…

- Ну, конечно, я поняла, Моне, куда ты клонишь. И, представь, нисколько не возражаю. Когда же ты поймешь, что секс – это лучшее, что придумал господь для всех живых тварей…

- Ладно, Кати, проехали эту тему. В конце концов, для вас со Стеф все эти ярмарки не так важны, как, например, для нас с Алекс.

Мы сидели в небольшом кафе на факультете и коротали время, оставшееся до начала занятий. Мы – это Симоне Данст из Франкфурта, венесуэлка Кати Арангибел, дочь кубинских эмигрантов Стефани Лападула и коренная москвичка Саша Оболенцева, то есть я. Глядя на этих трех девушек, я часто ловила себя на мысли, что в России не стала бы общаться с ними, за исключением, может быть, Симоне. Эта немецкая Брунгильда нравилась мне больше остальных, хотя и она часто пугала меня своей излишней правильностью. Венесуэлку вообще невозможно было воспринимать серьезно в связи с полным отсутствием логики в поступках, ну, а кубинка Лападула олицетворяла собой то немногое, что я ненавидела в этой жизни. Однако здесь, в Майами, оказавшись в одних и тех же классах, мы неожиданно сблизились. Стефани и Кати находились на особом положении, и именно на это намекала немка: обе они давно уже были гражданками США, и им не грозило двусмысленное положение, в котором могли оказаться мы с Симоне, если в ближайшее время не найдем работу.

- Ой, да ладно, запричитали, - отмахнулась Кати и звонко, с оттяжкой щелкнула пальцами. Она всегда вела себя так, будто за соседним столиком сидел одинокий эксцентричный миллионер, который, увидев ее, невысокую девушку со странновато блуждающим взглядом и фигурой голодающего подростка, заложившего за пазуху футбольные мячи, тут же забыл бы обо всем на свете и бросил бы к ее ногам свои миллионы. – Вон, у Алекс жених-американец, а у тебя богатый папаша…

- Да твою мать, причем здесь это? – пришлось мне вступить в разговор. Я терпеть не могла, когда кто-то начинал намекать на Франа как на источник моей финансовой независимости. Это было не так, но признаваться в том, что мой жених мне почти не помогает, да и женихом моим вовсе не является, не хотелось. – Речь идет не о деньгах или замужестве, речь идет о работе и, стало быть, о возможности законно находиться в стране, ясно тебе?

- Это тебе не ясно, что речь идет именно о деньгах! – Кати, оседлав любимого конька, сразу перешла в наступление. – Я не говорю сейчас об этих арабках, которые учатся по Фулбрайту. Я говорю о вас, наследницы обеспеченных родителей, девушки богатых парней, вы можете позволить себе учиться без всяких там грантов и стипендий, разъезжать из одной страны в другую, не то, что… - здесь Кати запнулась, не зная, куда причислить себя, ведь за ее обучение платил отец, владелец фитнес-клуба в Форт-Лодердейле, человек далеко не нищий. – Вот я, например, не могу позволить себе, как Данст, стажировку в ООН, хотя мне тоже, может быть, это интересно…

- Мать твою, Кати, ты по-английски пишешь с ошибками, кому ты в ООН сдалась?

- Ну и что, подумаешь! Всегда можно устроиться так, чтобы не писать.

- Например, в охрану.

- А я бы не возражала. Охранники, в основном, мужчины, и среди них есть очень даже симпатичные. Кстати, Моне, что ж ты не попросишь своих друзей, там, в ООН, может, они тебе помогут с работой?

Год назад мы с Симоне без всякой надежды отправили резюме в ООН, и нас неожиданно пригласили в Нью-Йорк на стажировку, однако воспользоваться этим я не смогла, поскольку пришлось бы навешивать на мою маму еще и трехмесячное пребывание в одном из самых дорогих городов Америки, да и Фран капризничал, не желая отпускать меня надолго. Симоне же, дочь богатого промышленника, не знала отказа в средствах и легко сменила обстановку. Завидуя ей, Кати постоянно попрекала ее Нью-Йорком.

- Ладно, закрыли тему, - немка возмущенно перекинула на спину тугую, пепельно-русую косу. Она, пожалуй, больше, чем я, подходила под образ русской красавицы, но был в ней некоторый пересол: крупная, даже тяжеловатая, белокожая, с распахнутыми серо-голубыми глазами, обрамленными слишком длинными и слишком светлыми ресницами, и дивными, волнистыми волосами. Несмотря на свое устойчивое материальное благополучие, она была не избалованна, не болтлива, отличалась веселым, доброжелательным нравом, упорно училась. С ней единственной я поделилась своими проблемами, когда мне пришлось отказаться от стажировки в ООН, и вот прошел год, а Симоне и бровью не повела, что знает что-то. – В общем, так: хотите - записывайтесь, хотите – валите к черту!

- Мы, конечно, запишемся, но только все это мертвому припарки, - подытожила Кати, скривившись.

- Не поняла вашей глубокой мысли, мисс Арангибел.

- Это почему-то не удивляет, фрау Данст. А она лишь в том, что из хрена хрен и выйдет. По-моему, очевидно: чтобы хорошо устроиться, здесь нужны знакомства, протекция и деньги… Впрочем, как и везде.

- Не болтай глупостей, - Симоне неприязненно отмахнулась от Кати и промокнула блестящее лицо салфеткой – в студенческом кафе, как и повсюду в кампусе, царил жуткий холод, однако непрекращающаяся перепалка разгорячила спорщиц.

- Глупость – это то, что ты ни с кем не трахаешься, Данст. В этом есть, уж прости меня, что-то неестественное и лицемерное. Уверяю тебя, Моне, детка, в Майами полно мужчин, которые любят... хм… больших. Тебе стоит только захотеть. А то ходишь на все ярмарки вакансий, рассылаешь всем свое безупречное резюме с безупречными оценками и со стажировкой в ООН, суешься во все дыры, вся из себя такая гладкая, образцово-показательная отличница, а что в результате?..

- Зато ты трахаешься, как почетный ветеран борделя, с кем попало... Кстати, мое резюме взяли в нескольких местах, в «Telemundo», например… - неожиданно для себя я обратила внимание на то, как Симоне произнесла «zome placez» и фыркнула, вспомнив недавнее знакомство.

- Ой, да брось! Чтобы тебя, фрау Данст, не носительницу языка, взяли на испанский канал, даже такой захудалый, как этот «Telemundo»? Да с какой стати? А если и возьмут, так что с того? Через год тебе, может, доверят прочитать местные новости, что, дескать, в Северном Майами из-за прорыва канализационной трубы закрылись три общественных уборных или что в районе Хайалиа задержали воришку, стырившего пачку презервативов в CVS, или что рабочие-кубинцы роют котлован в даунтауне под точечную застройку за 18 долларов в день... Будешь получать за это, подумать только, 25 штук в год, бешеные деньги! Не лучше ли поехать домой, в Германию, где твой папаша отвалит тебе те же 25 штук, только в месяц, если хорошенько попросишь...

- Хватит считать чужие деньги, - резко одернула Кати молчавшая до сих пор Стефани.

- Ты что, Стеф, обиделась из-за кубинцев, что ли? – сразу дала по тормозам венесуэлка – она всегда немного робела перед более яркой подругой.

За полтора года учебы в FIU я составила представление о каждой из своих однокурсниц. Симоне была большой и надежной, как крепость, Кати – ее полная противоположность, взбалмошная и непостоянная, словно океанский бриз. Много общалась я и с другими девчонками, которых нетерпимая венесуэлка собирательно называла «арабками», хотя арабкой была только одна - Афаф, родом из Кувейта, другая, Таманна, приехала из Бангладеш, и обе они учились по фулбрайтовской образовательной программе. Но лишь Стефани вызывала у меня стойкое неприязненное чувство. Она не болтала глупостей, как Кати, не шла напролом, как Симоне, вела себя сдержанно, как положено леди, которую она очень натурально изображала, но ее лицемерная, с червоточинкой натура нет-нет, да и просачивалась сквозь глянцевую оболочку. Про себя она рассказывала неохотно: родители вместе с ней, пятилетней девочкой, сбежали от Фиделя, едва не погибли, пересекая Флоридский пролив на жалкой лодчонке, потом обосновались в Майами и сразу получили вожделенное американское гражданство. Стефани мечтала ассимилироваться и, надо отдать ей должное, преуспела в этом: выбросила из своего имени первую гласную «Э», чтобы оно звучало на американский манер, говорила на родном испанском с акцентом, путала ударения и делала грамматические ошибки, чего не позволяли себе мы с Симоне, иностранки. Сплетница Кати, задыхаясь от зависти, нашептала нам, что в 15 лет девушка заняла 1-е место на международном танцевальном фестивале, после этого участвовала в конкурсе мисс Бюст штата Флорида, где попала в топ-5 и якобы даже понравилась самому Марку Энтони. У нее не переводятся влиятельные друзья, оплачивающие все ее капризы, а недавно появился пожилой и о-очень состоятельный поклонник, про которого Кати, к ее большому сожалению, ничего толком не знала. Стеф, действительно, была девушкой дорогой: со знойными формами, с гривой блестящих, черных волос и призывной искрой в миналевидных желто-карих глазах, но было в ней что-то еще, мутноватое, лживое, что мешало мне воспринимать ее как красавицу и, уж тем более, как подругу. Я с трудом гасила в себе раздражение, когда Стефани на занятиях начинала отстаивать демократические ценности: ратовала за однополые браки, истово жалела геев, трансвеститов, оголтелых фанатиков, уверяя, что каждый имеет право на свое мнение. Мне, воспитанной в светской, невоцерквленной семье, тем не менее, трудно было представить голубую пару, да еще с усыновленными детьми, не собиралась я также падать ниц перед черными и посыпать свою голову пеплом за то только, что их предков эксплуатировали на плантациях, а моих, переживших революции, войны, голод, террор - нет. Угадывая во мне несогласие и протест, она явно хотела, чтобы я вступила с ней в спор, и специально провоцировала меня, прекрасно понимая, что я всегда останусь в меньшинстве, потому что здесь правила пресловутая толерантность, а не здравомыслие и справедливость. Радовало одно – пересекались мы с ней по вторникам, да и то редко, поскольку жила она по своему, одной ей понятному расписанию.

- Ладно, пора идти, мистер Фишер ждет, - усмехнулась Стефани и, изломав в локте тонкую руку, крикнула официанту: - Эй, пожалуйста, счет!

Аргентинец Марко Фишер преподавал у нас журналистское мастерство и был как раз одним из тех, кого желтые глаза и пышные формы мисс Лападулы обезоруживали. Раскусив это, Стеф как истинная интриганка начала манипулировать им, часто прогуливала занятия. Когда же она снисходила до нас и все-таки появлялась, г-н Фишер преображался, забывая о своих сединах, семье и преподавательской этике. Сегодня нам предстояли так называемые live, прямые эфиры. Неделю мы основательно к ним готовились: изучали материалы, вычленяли из множества фактов самые интересные, скачивали нужные видео, набрасывали примерный текст сюжета, а теперь в небольшой, специально оборудованной студии надо было выйти в эфир в качестве корреспондентов, оказавшихся в гуще событий. Все отобрали важные для своей страны темы: Таманна взялась освещать празднование Дня Победы, когда пакистанская армия капитулировала и Бангладеш обрел независимость, Афаф – какое-то этапное сражение «Бури в пустыне», Симоне – падение Берлинской стены, Кати - похороны Уго Чавеса. Я решила рассказать об августовском путче 1991 года и тут уж развернулась, вставив в свой репортаж детали и сюжеты, которые нашла в русскоязычных источниках. Выступающая после меня Стеф, даже если и знала от Кати о задании, конечно, не готовилась, и ее live о кубинской революции выглядел скудно, как плохо выученный урок. Видеоряда вообще никакого не было – на экране замерла единственная черно-белая картинка с перекошенным в ораторском экстазе лицом Фиделя Кастро.

- Я нахожусь э-э…в аэропорту Кэмп Коломбина… - блекотала она, сжимая в пальцах микрофон и выгибая свой стан так, будто демонстрировала нижнее белье на страницах мужского журнала. - Только что отсюда вылетел…э-э… самолет с Фульхенсио Батистой и его женой Мартой...э-э… которая была в новом платье от Шанель… Тут везде кричат: «Viva Cuba, viva Fidel!» А я хочу сказать, что да, правительство Батисты – э-э, слабое, он не пошел на компромисс с полковником де ла Торриенте, это плохо, очень плохо, но Фидель, Фидель - это предатель своего класса, оголтелый вояка, бездарный экономист, жалкий выскочка! Кем бы он был и что бы он смог, если бы его не поддерживал Советский Союз? - далеко не толерантные ругательства в адрес Фиделя Кастро Стеф произнесла на одном дыхании, без запинки, победно поглядывая на меня. – Его революционные преобразования приведут к национализации и социализму, а это и есть экономическая ка-та-стро-фа… Короче, э-э, жаль, что партизанская война после падения Батисты не смогла свергнуть Фиделя, хотя была близка к этому, э-э...