Таня идёт в поход

– Почему у меня так плохо всегда всё складывается с мужчинами? Я ведь красивая, умная, всегда добиваюсь того, что хочу! Хотела переехать из Хакасии в Москву – переехала. Захотела работать в престижном бизнес-отеле, где требовалось беглое знание английского, – год учила язык и добилась этой работы. Захотела в Нью-Йорк – уехала. Учиться в Сорбонне – пожалуйста. Научиться кайту – научилась. Выступить на чемпионате мира по танго – и это реализовала.

Но почему все мои отношения с мужчинами заканчиваются ничем? Что же мне нужно, чтобы стать не богатой, не первой в танго, не респектабельной, не образованной, а просто счастливой? Пожалуйста, Господи, Бог, Вселенная, Род, ангелы, Будда, Рерихи, кто-нибудь, дайте мне ответ, пожалуйста!

Шумела река рядом, и никто не давал мне ответа.

Глава 3. Сплав

Деревянные домики базы стояли то тут, то там на склоне горы в окружении высоченных сосен. Через дорогу текла Катунь. Игорь-богатырь помог вытащить рюкзак, и мы с Сашкой, Владом и Викой побрели к нашему домику. Судя по всему, нам дали самый верхний, потому что взбирались мы к нему минут десять. Пахло соснами так, что кружилась голова, а от крутого подъёма сбивалось дыхание. Меня поселили через стенку от Сашки, одну в номере – я специально за это доплатила. Скинув рюкзак, умывшись холодной водой из умывальника и попив её же, я переоделась. А спустя полчаса мы снова загрузились в «кожаный нос»…

На берегу, возле двух надувных рафтов и кучи спасжилетов и касок, нас ждал высокий, ладный парень с весёлыми глазами.

– Доброго вечера, – раскатисто прогудел он. – Дима. Жилеты надеваем на берегу, и каски тоже.

– Касок на всех не хватает!

– Значит, только женщины надевают каски – как особо ценный груз!

Когда укомплектованный «особо ценный груз» расселся, мужчины под бодрым руководством Димы затащили плоты в воду и запрыгнули сами. Я заняла место в середине, за Командиром с женой. Рядом со мной сидел Сашка, сзади – Енот и Моль. Дима рулил на носу. Остальные разместились на соседнем рафте.

Я улыбаюсь, и Нагайна внутри меня – тоже. Ей всегда у воды хорошо. А Катунь – она и правда бирюзовая, сверкает солнцем, скалистые причудливые берега одеты соснами. Красавица-река! Инструктор зычно кричит:

– Не стесняемся, гребём! Гребём, не стесняемся!

Я достаю телефон, чтобы снять сплав на видео, и машинально заглядываю в соцсети. Это у меня уже вредная привычка – проверять, как там Марк. И вижу: на фотографии Марк обнимает девушку в белом платье. Меня накрывает. Он женился… А ведь мне всего восемь месяцев назад говорил, что слишком молод для семейной жизни!

И серебристая прохлада от реки, и бурлящий её очистительный поток, и камни на берегу, и запах речной свежести с вплетёнными смолистыми нотками – всё это не для меня. От этого мне только хуже. Я этого не вижу, этого нет – такая меня захлёстывает боль. Ничего нет, есть только боль! Как он мог меня так предать? Я хочу разрыдаться в голос, а вокруг люди… И я улыбаюсь, а мне так больно. Так больно. Так больно. Господи, дай мне нож, я вставлю его в сердце – нет сил терпеть эту боль!

Я всхлипываю.

– Что с тобой? – спрашивает вдруг Сашка рядом. – Ты бледная и так странно выглядишь.

«Господи, – я о нём и забыла совсем».

– Тебе не понять.

– Почему ты решила, что не понять?

– Саша, всё так банально. Мы расстались с мужчиной семь месяцев назад. Это как-то само вышло: закрылись границы, а он за границей живёт. Я его очень сильно любила. И надеялась на что-то ещё. Не хотела снимать розовые очки иллюзий. А он до этого говорил мне, что ему рано жениться, он кайтер, хочет достичь всего в спорте… И я, его любя, соглашалась со статусом любовницы. Три с половиной года мы так прожили и даже вроде не разошлись до конца – просто ковид начался, и я не смогла вернуться. Мы продолжали переписываться, и только что я увидела – спустя всего семь месяцев после того, как уехала, и мы даже официально не расстались, – что он женился. Понимаешь, ему абсолютно плевать на мои чувства! У него в телеграмме фотографии со свадьбы, а мне об этом он даже не сообщил. Ты понимаешь: ему настолько на меня наплевать!

Я выпаливаю всё это навзрыд и всхлипываю, не в силах удержаться. И тут Саша вытаскивает весло на колени и неуклюже берёт меня за руку.

– Ну, значит, это было не твоё, – говорит он мне. – Настоящая любовь – это когда дети, и она всегда счастливая. Мне так мама говорила. А у них с папой долгая, счастливая, хоть иногда и крышесносная любовь. И нас семеро человек детей – так что явно любовь очень счастливая. А ещё мне мама говорила: твоё от тебя не уйдёт. Значит, это не твой человек был. Потому что твоё от тебя не уйдёт.

И я поверила ему – сердцем сразу поверила. Может, потому что устала страдать. А может, потому, что у его мамы семеро детей! Я и подумать не могла, что он – один из семи детей. Господи, вот эта женщина – его мать!

Ух… у меня вытащили нож из сердца. Я задышала. Смогла увидеть, что происходит вокруг. Краски и звуки – всё вернулось! Но главное, я вдруг осознала: только утром я просила Бога дать ответ на вопрос, почему все мои отношения с мужчинами всегда заканчиваются так плохо. И вот этот мальчик Саша, которого я считала зелёным юнцом, дал мне ответ, который мучил меня последние семь месяцев.

У меня побежали мурашки по спине! Вот оно! Да! Да! Всё так и есть! Вот почему все мои отношения всегда заканчивались разрывом. В моей голове до этого не было образа счастливой любви. Откуда мне было его взять? Родители постоянно заставляли друг друга страдать, а в русской литературе, которую я считала образцом для подражания, тоже вся любовь была несчастной.

В это время наш инструктор заорал с утроенной силой:

– Порог впереди! Лево, гребём! Лево! Не стесняемся, гребём, гребём! Сильнее гребём! Не болтаем, а гребём! Лево, давай, скорее!

Саша старательно и очень забавно загребал, но теперь он мне больше не казался смешным. Боже мой, у него, оказывается, шесть братьев и сестёр. И этого я не «увидела»! Вот это семья. Вот это у него мама!

«Настоящая любовь – она всегда счастливая», – сказал мне Сашка. А я до этого считала ровно наоборот: настоящая любовь – это когда страдают.

Мы росли как сорняки в огороде. В какой-то момент мама взвалила всё на себя и всё время работала, а папа… папа пас стада, гулял и пил. Я не знала, чего хочу, я только знала, чего не хочу: такую семью, где дети – как сорняки; где мама холодна и бесчувственна, только и знает, что пропадать в школе, а дома тоже всегда занята проверкой тетрадей, постоянно недовольна и напряжена.

Ну а отец… В детстве он много с нами играл, но постоянное недовольство матери и то, что она со всем справлялась сама, привело к тому, что он почувствовал себя ненужным и начал пить всё больше и больше. Он будто нарочно разрушал себя. А ведь это был одарённый человек: в молодости он и стихи писал, и играл на гитаре, а теперь – всё больше пил. Мы видели озлобленную мать и деградирующего отца, и смотреть на это было очень больно. И когда мне предложили перевестись из нашей деревенской школы в престижный интернат в Абакане для одарённых детей, я сразу согласилась.

С тринадцати лет я жила без родителей. Учёба не доставляла мне проблем, и я вскоре начала подрабатывать. А когда заработала достаточно, чтобы снимать себе комнату, перевелась из интерната в обычную школу. У меня в голове вообще не было образа того, что мне нужно, куда я иду. Единственное – я имела пиетет к литературе нашей, русской, потому что мама работала учителем русского языка и литературы.

И только сейчас, благодаря Сашиным словам, я осознала, насколько вся наша русская литература токсичная. Сколько я Бунина прочла – и где у него счастливая любовь? Или у Толстого: как она была вначале счастлива, Анна Каренина, и что с ней стало в конце книги?

И я ведь поверила этой литературе! Поверила, что настоящая сильная любовь, которая только и достойна появиться в книге, – это когда половодье чувств, горение постоянное, страсть, накал и обязательно расставание в конце! Я ведь прямо была запрограммирована на это: презирала «нормальные отношения» и сама не хотела семьи, чтобы не дай боже повторить ту жизнь, которой жили мои мама с папой. Да, я сама выбрала сценарий, что реализуется сейчас в моей жизни: никакой семьи; настоящая любовь – это драма и половодье чувств, и заканчивается она всегда несчастливо.

Я снова посмотрела на Сашку – этого юношу, ребёнка… Неужели бывает так, как он говорит? Но ведь Рерихи создали счастливый союз! И у Сашкиных родителей счастливая семья! Значит – бывает!

И всё оставшееся время сплава я повторяла себе как мантру: «Хочу счастливой любви», «Настоящая любовь – она всегда счастливая», «Моё от меня не уйдёт».

Глава 4. У костра

Уже на ужине стали наливать. Медведь Максим разливал коньяк, а Сергей – самогон, который изготавливает в Краснодаре его бывший военный сослуживец. – Хотите, – говорит, – попробовать «краснодырский» кальвадос?

Этот «кальвадос» я добавила в свой чёрный чай с лимоном, и получилось что-то вроде грога. С чашкой вслед за всеми я пошла в беседку к костру. Шла по тропинке медленно, впитывая запах нагретой за день смолистой хвои и пересвисты птиц. И бледные пока ещё звёзды в высоком синем небе освещали мой путь. И стройные сосны уходили вверх как колонны храма.

Я обратила внимание, что очень давно не слышала такой тишины. Какая это роскошь – не слышать постоянного шума тысяч проезжающих мимо машин! Вот оно, богатство: эти сосны, плеск Катуни и птицы, что пением служат службу в этом природном храме. А затем я посмотрела на ближайшую сосну, и у меня побежали мурашки по спине. Я будто впервые заметила, какая красивая у неё кора. Я повела взглядом по стволу, медленно-медленно, будто ласкала кору глазами, и подняла голову вверх, туда, где крона растворялась в синем вечереющем небе, темнеющем прямо на глазах и в котором всё ярче зажигались звёзды. Как же красиво! Я поставила чашку на землю, усыпанную иголками, обняла сосну руками и сказала тихо:

– Господи, благодарю Тебя за то, что я поехала в этот поход.

Когда я пришла в беседку, Настя и Сергей уже «наколдовали» весело потрескивающий костёр. Разливали чай, раздавали печенье, и разговор разгорался всё ярче, как и огонь. Вначале Сашка пристал ко мне с ужасно нудным пересказом «Трансерфинга реальности». Но я была ему так благодарна, что покорно слушала и кивала в нужных местах, и даже в какой-то момент увлеклась его лекцией. Всё равно для двадцатидвухлетнего он очень осознанный ребёнок.

Сергей продолжал активно подливать в мою кружку, пока я не отставила её подальше.

И в какой-то момент я обнаружила, что Саша очень душевно общается с Сергеем, а жена Сергея очень агрессивно со мной. Скрестив руки на груди (всем известно, что это поза защиты и недоверия), Галина нажимала на меня и голосом, и видом:

– Ну и что? Если мне кто-то не нравится, то мне что – улыбаться и делать вид, что этот человек мне приятен?

Я увидела, что у меня руки тоже скрещены. Тогда я отступила от Галины на шаг, опустила руки, подумала и ответила: – Может, просто не общаться с этим человеком?

Галина перестала напирать. Всё-таки воспитанная женщина. Чуть отошла от меня, а затем посмотрела на своего мужа с такой пронзительной любовью и привязанностью, что я даже вздрогнула.

– Я вот, на самом деле, мечтаю жить на природе. Но если ему сейчас нужно быть в городе, что я могу поделать? Я выбираю семью, чтобы им было хорошо, – прошептала она.

И в этот момент я перестала чувствовать к ней раздражение. Пусть у неё глаза навыкате и тонкие поджатые губы, пусть я не нравлюсь ей, но…

Я представила себе, каково это – быть женой (как он там смеялся?) военного туриста, то есть разведчика. Уходит на неделю, на две на задание – и не знаешь, вернётся он или нет. Смогла бы я так жить? Я – нет. А она – да.

Домой я пошла спать, думая о том, что и Сашка, и Сергей, и Галина, к которым я только утром чувствовала снисходительное неодобрение, – все они удивили меня сегодня. Раньше я недолюбливала военных, считала их грубыми и ограниченными. А Сергей – он ведь настоящий Командир с большой буквы, такой умный, чуткий человек, с тонким чувством юмора. Он всех нас очаровал за этот день. Не просто очаровал – понимаешь, что за таким человеком действительно можно пойти, потому что он будет думать не о себе, а о тебе. А Галина, Галина… Она ведь интересы мужа ставит выше, чем свои. Я так не умею любить…никогда не умела…

А ночью меня снова накрыло огромнейшей волной депрессии. Будто и не было осознаний и благодарности до этого. Шептун шептал, шептал и нашёптывал, «Не умею ставить интересы любимого человека выше своих», «не умею любить», «ты его так сильно любила, а он с тобой так поступил», «смысла в жизни нет, счастья – тоже, зачем жить?». И мне захотелось уйти к Катуни и зайти в неё, чтобы не задыхаться в потоках слёз.

Чтобы спастись от этой боли, я убежала из домика обратно к беседке и начала там неистово танцевать. Однажды я где-то услышала эту фразу: «Только мёртвая женщина не танцует». С той поры, если мне становится плохо, я танцую. И вот сейчас я танцевала и танцевала, а потом откуда-то глубоко изнутри пришла мантра – Ом Намах Шивайя. Шёпот Шептуна стал тише, я начала «просматривать» дыханием своё тело и вдруг поняла, что, кроме боли в сердце и в горле, больше всего её – глубокой, тягучей – в животе.

И я пошла за своей болью в тело, как за спасительным клубком. Танцевала всё плавнее и тише, направляя внимание и дыша туда – в живот, под пупок. Дышала и направляла внимание в эту боль, дышала и снова направляла… И я увидела.

Норвегия. Мы сражаемся. Я, как и все родичи, обороняю наш дом, и вдруг меня поражают мечом в живот, оставляя рваную рану. Жуткая боль, кровь на руках. Я падаю почему-то с мыслью: «Не смогу родить, не смогу…» – и вижу того, кто из-за спины, сзади и сбоку, убил меня. Он стоит надо мной, у него толстые ноги, и от него смердит (или это от моей раны?). А затем он смеётся и наступает своей толстой ногой прямо на мою рану. И через вспышку боли я его узнаю: всего три месяца назад они приезжали с дальнего фьорда к нам в деревню. Он сватался ко мне, а я отвергла его. И посмеялась над его толщиной. И вот сейчас он убивает меня, мою молодость, красоту, мою жизнь, моих нерождённых детей… И в этот момент внутри меня – такая вспышка ярости! И я шепчу, и мой шёпот сотрясает всю вселенную:

– Будь ты проклят! Низвергнись в ад навеки вечные!

Вижу, как его лицо искажается, он поднимает меч… а потом – вспышка и тьма.

И прожив эту смерть сейчас снова – через боль, напряжение и страх, – я осознаю: Шептун, заседающий в моём животе, и есть тот самый толстяк. Он получил всё то, что я ему пожелала. Я вижу планету, где он не живёт, а страдает и мучается сотни и тысячи лет. Здесь нет воды, воздуха, природы, еды – здесь всё раскалено. И единственное, чем он может утолить свои дикие голод и жажду, – это последний вдох своей жертвы. А во мне он потому, что моя ненависть к нему в момент смерти была так велика, что отправила его в ад и прошла со мной сквозь разные жизни в нынешнюю. Вот почему он не отпустил меня, почему связан со мной.

А он всё нашёптывает мне – несчастное создание, обречённое до конца веков влачить такое существование…

И вдруг боль, напряжение и ненависть к убийце ослабевают. Я вижу: если бы не он, я бы попала в рабство, и моя участь была бы ещё ужаснее и унизительнее для меня, рождённой свободной. Теперь я ощущаю сострадание к нему и к себе. Прожив больше трёх месяцев в страданиях, я теперь знаю, как это ужасно – страдать.

Нам не нужно страдать. Не нужно страдать. Зачем нам страдать?