Все было нормально. И не очень. Сборник рассказов и стихов

Покачиваясь, он подошёл к медной ограде. Прежде чем кто-нибудь из сопровождающих успел его остановить, он, всё ещё держась за ограду, встал на стену.

– Эмилия, – хрипло закричал он! Слышь, красава! Я женюсь на тебе! Пришёл жениться! Выходи! Детей родишь! Не боись, душка, не будут убогими! Я ведь вон какой …ик!

Компания замерла в ужасе. Как бы его образумить и не испугать.

– Милка! – продолжал орать в летний закат пьяный мужик, – Милушка! Выходь! Нас друзья поженят! Прям щас! Слышишь?!

Он оторвался от ограды, сделал шаг по стене… И, вдруг, резко взмахнув руками, полетел вниз. Товарищи онемели, моментально протрезвев. Сгрудились у стены, глядя на распростёртое тело незадачливого жениха.

– Пойдём назад, нас тут не было – скомандовал кто-то.

Они двинулись нестройно, вслух высказывая свои переживания.

Павел замешкался. Они чувствовал вину перед Севой. Облокотившись к ограде, он смотрел на нелепо свернувшегося товарища. Вдруг, точно желая что-то выяснить и понять, он вскарабкался на стену и стал подниматься к площадке. Но не успел он и ступить на неё, как, едва распрямившись, молча полетел вниз…

На другой день город, посудачив по задворкам, только и жужжал об этом страшном случае. Подумать только, из-за убогой со стен кинулись два мужика! Сева скончался в машине "скорой помощи" так и не придя в сознание. Павел с кучей переломов лежал в реанимации.

Былая жалость к Эмилии исчезла без следа. "Ведьма"– скрежеща зубами, перешептывались женщины, окидывая злобными взглядами улицу в поисках виновной.

Но Эмилия ничего об этом не знала. Музей закрыли на неделю на инвентаризацию, при которой надобности в Эмилии не было. А всего в паре десятков километров жила её тётка по отцу, и Эмилия как раз за день до случившегося уехала к ней на несколько дней.

Она вернулась дня через четыре, под вечер, когда одна половина неба покрылась тёмным платом с бледными звёздами, а другая ещё робко золотилась. Чёрным массивом выступала Крепость. Что-то жуткое и величественное чудилось в пирамидальной формы окончаниях башен, озарённых бледным сиянием ночи.

Хотя путь был нетруден, Эмилия решила оставить хозяйские хлопоты на завтра и лечь спать пораньше. Но сон не шёл… Тогда она взяла пледик и отправилась в Крепость.

Постелив у стены на смотровой площадке, Эмилия долго лежала так, глядя в совсем тёмное небо. Прямо перед ней нависал над Крепостью ковш Большой Медведицы, крупный, переливающийся. Она думала. Об этом огромном здании мира. О родителях – ведь где-то там, за ласковыми звёздами были они. О своей судьбе… О жизни без любви и дружеской улыбки.

Сколько времени она так лежала, обращаясь только к Космосу, она не знала. Ночь была тёплой, даже жаркой. Но в какой-то момент сомкнулись веки , и она уснула.

Сон её был глубок, но недолг. Какая-то тень нависла над ней, Эмилия вздрогнула и проснулась.

Чёрные глаза горели совсем рядом. Неровными патлами отросшие волосы падали вдоль изможденного лица.

– Венька! – приподнявшись, охнула Миля.

– Да, – хрипло ответил несчастный, – я пришёл поговорить с тобой.

– О чем? – Эмилия села.

– О чем? – повторил он, – конечно, о тебе.

– Обо мне? – нахмурилась Миля, – зачем это обо мне?

– Да, Миля, о тебе, – Вениамин глубоко вздохнул, – знаешь ли ты, что здесь произошло, пока тебя не было?

– Откуда ж…

– Ну так вот. Два пьяных алкоголика по очереди рехнулись. Орали, что женятся на тебе. Звали тебя. Господи, как хорошо, что ты ушла! Такого скотства я никогда не видел. Прости, я понимаю, что тебе больно.

Он нервно стиснул её руку.

– А потом они влезли на стену, сюда и сорвались.

– Сорвались? – в ужасе переспросила Эмилия, – они живы?

– Да живы, живы, – покривил душой Венька, поморщившись, – чего из-за них переживать? Тебе надо подумать, как жить дальше.

– И как? Как дальше! – сникла Миля.

– Только не говори мне, что тебя всё устраивает! – его пальцы сильнее сжали её запястье.

Миля не смогла выдержать его прямой взгляд.

– Нет, конечно, не всё… Я бы хотела…

Она запнулась и поникла.

– Знаю…

Некоторое время они молчали. Только ветер ворошил листву.

И вдруг Веня заговорил:

– Знаешь ли ты, почему тебя не принимают? Знаешь ли? О, я очень хорошо понимаю! Я ведь такой же, как и ты… Но я, вероятно, заслужил это. … хотя и был мал…

Мои родители были очень хорошими людьми, но им всегда было некогда. У нас был магазин, они работали в нем до ночи, оба. У меня было всё… Но мне было одиноко. И вот когда мне было тринадцать, я попал в компанию, где меня приласкали… Маме было некогда… Их обоих интересовала только моя учёба. А я был отличник. Хороший мальчик… Всё в порядке. А те ребята, и взрослые, отнеслись ко мне хорошо… Тепло… Мы много играли. Потом… Я немного простыл. И один, тот кто играл с нами, сказал, что вылечит меня. Я был идиот! Он сделал мне укол… Надо тебе дальше? Я уже не мог без этого. Я таскал деньги у родителей. Потом у друзей. Стал полным двоечником. Конечно, родители заметили… Но пока поняли в чем дело – я врал и выкручивался, как мог.

В конце концов, я попался. Чтобы достать деньги, украл шубу в школе. У кого, не помню. Ну и… Полиция… До суда, правда, не дошло. А, зря. Они кинулись меня спасать. Нашли центр. Мне стало легче. Но через некоторое время – опять… Опять реабилитация. Когда разбиралось очередное дело, они погибли… Отец сильно переживал, и не справился с управлением…

Веня замолчал, яростно моргая и уставившись во тьму.

– Я не мог работать. Даже дворником и сторожем. Срывался. И уходил в центр.

Он повернулся к девушке.

– Я пропащий человек, Миля. Но пока ещё соображаю… Я наркоман. Я вор и грабитель. Но ты? Разве ты заслужила такое обращение?

Они ищут в тебе порок… Они боятся. А ведь ты прекрасна и очень умна. Не возражай. Я старше тебя, мне двадцать три. Да, ты не знаешь, как вести себя с этим стадом. Ты уходишь, прячешься, но тебе плохо. Ты хочешь к людям, Миля!

Он закашлялся, хрипло и болезненно.

– Но зачем ты говоришь это мне? – певуче спросила Эмилия и сама удивилась своей интонации.

Тёмные, обведенные кругами глаза посмотрели на неё.

– Неужели не ясно? Ведь я люблю тебя. И моё сердце рвётся, когда я вижу этих крыс…

Руки сжались в кулаки.

– Миля… Я охотно был бы с тобой, просто почел бы за счастье. Но что я могу дать тебе? Я несчастный больной наркоман. Миля! Те толстые клуши на рынке ошиблись. Я не был под дозой. Я держусь пока. Но скоро сорвусь, чую. Поэтому ухожу в центр. Но и тебе надо уходить отсюда, Миля! С собой тебя не зову, тебе там не место. Уходи, Миля! Здесь тебе жить не дадут. Смени место, начни новую жизнь! Это единственный совет, который я смею дать тебе. Они хотят чтобы ты изменилась в угоду им, а я говорю: измени место, и ты изменишься сама! Уходи!

По телу Эмилии прокатилась дрожь.

– Но куда? Куда я пойду? – голос её срывался.

– Куда? – Вениамин задумался, – ах, как жаль, что ты не пожелала учиться! Но ведь у тебя есть тётка! Она добрая? Любит тебя?

– Любит…

– Странно, почему ты не живёшь у неё?

– Я не знаю, – Миля облизнула пересохшие губы, – я не думала… А Крепость?

– Крепость? – Вениамин фыркнул, – они стоят того, эти камни?

– Но родители…

– Родители хотели, чтобы ты была счастлива! А здесь ловить нечего. Иди к тётке, а там видно будет. Прямо сегодня, слышишь? Не теряй время. И я отправлюсь. А то трясет…

Он вдруг замолчал, отвел глаза с сверкнувшей тоской.

– Миля, – сказал он наконец, тихо и мечтательно, – я всегда вот переживал, когда ты ходила по стене. Но сейчас прошу… Ты всегда была так прекрасна… Такая сильная, горделивая… Хотя я и боялся очень. Но сделай это для меня сейчас. Да и тебе, наверное, захочется попрощаться.

Эмилия кивнула в знак согласия.

Пока они говорили, забрезжил рассвет. Нежно засветилась бирюза с почти невидимыми фианитами звёзд. А над ещё темным краем долины торжественно заклубилась светлая лента – бело-желтая у горизонта, точно кудри младенца, и бледно-палевая у неба.

Эмилия зачаровано любовалась зарей. Затем обернулась на сидевшего на полу Вениамина и ободряюще тому улыбнулась. Он поднял большой палец.

Миля опёрлась и занесла ногу на стену.

Она распрямилась. Косы, тяжелые рыжие косы запрыгали по спине, когда она сделала несколько шагов вверх по змейке стены. Остановилась, расплела косы. Веня смотрел, не скрывая восхищения на стройную фигурку в лёгком платье. Для баланса Миля держала руки полукругом, и в поднимающихся лучах казалась птицей…

Она поднялась к самой площадке и, не заходя на неё, медленно развернулась, чтобы пойти назад. Но тут её тело затряслось в судорогах, она сильно покачнулась, протянула руку к поручням, но не удержалась, и полетела вниз…

Она лежала на подушке своих густых волос, упав на дорогу с высоты более двадцати метров. Огромная башня нависала прямо над ней. Позвоночник был сломан, и теперь Эмилия не смогла даже пошевелиться. Через неподвижность глядела она ввысь, и глаза её теперь были не изумрудно-зелёные, а ярко голубые, должно быть от страшной боли.

Солнце взошло уже высоко, и с каждой секундой уходила жизнь из Эмилии.

И вдруг тёмная тень закрыла солнце. Чёрные глаза с синевой с ужасом смотрели на неё. Отбросив кудрявую прядку со лба, Вениамин опустился на колени перед девушкой.

– Бедная, – прошептал он.

По его щеке скатилась слеза.

Он взял в руки её голову. И тёмные от крови волосы тяжёлым покрывалом спускались на землю. Вениамин с секунду поглядел на бледное лицо Эмилии. А потом он поцеловал её в губы. Она ответила ему, очень слабо. Но когда он опустил её на землю, она продолжала смотреть на него неестественно синими, как небо над нею, глазами. Но уже не видела ничего.

– Прости, любимая, – сказал он, поднимаясь. А затем пошёл прочь из Крепости, из города, быстро, не оборачиваясь.

А вскоре в крепости показались первые посетители.

– Смотрите, кажется ещё один упал!

– Да это же Эмилия!

– Не может быть! Она никогда не падала!

– Вот и упала! Допрыгалась!

– А может, нарочно? Надоела такая жизнь?

– Совесть проснулась, вот что! Двух мужиков с ума свела!

– Да погодите вы, может это и не она вовсе…

– А может жива, так помочь надо…

Но споры стихли, как только люди увидели скорченное последней мукой тело, и раскинутые сети окровавленных волос. Сквозь полузакрытые веки глядела та же острая синь.

Люди стояли молча. Потом одна женщина вдруг заплакала, а следом и другая начала причитать.

– Ой, вот и отмаялась, горемычная. Так и не нашла себе место в этом мире…

Её хоронили как блаженную. Проститься с убогой, презираемой девчонкой пришло полгорода. Деловые граждане откладывали свои неотложные заботы с тем, чтобы принести парочку алых гвоздик и постоять у гроба.

Кто сокрушался, кто жалел… Женщины плакали. Вечную боль Эмилии теперь уже примеряли на себя.

А прояви горожане капельку чуткости раньше, как знать… Хотя тогда и не стала бы мне известна эта печальная история, повторяющаяся в деревушках, малых посёлках и городках, рай и облцентрах, и столицах нашей необъятной страны.

А могло ли на самом деле всё кончиться не так трагично? Если б не отторгало общество тех, кто отличается от всей нормальной массы… Но если бы и Эмилия, разуверившись окончательно в доброте окружающих, попыталась бы, если и не перенять, то хотя бы нейтрализовать некоторые законы того мира, где ей довелось жить. Ведь ей было дано от рождения мощное оружие – добрая красота. Кто знает, если бы она отдала бы её не камням Крепости, а людям… Люди как люди, не святые, не праведные.

А так – всё было нормально…

Любовь русалки

Устинья шла по весенней солнечной улице. Было то время, когда снег уже давно стаял, но грязь ещё не собиралась сходить с поверхности земли. Деревья стояли голые и чёрные, тоскливо ожидая, когда ленивая весна сошьёт им зелёную одежду.

Но стоило Устинье выйти из узенького и сырого заводского переулка, по которому двигаться следовало крайне аккуратно из-за вольготно раскинувшейся в этом месте лужи, как на неё обрушился каскад пыли и бензинного смрада. Девушке предстояло продолжать путь по бетонному мосту, нависающему над мелкой и грязной городской речкой.

Несмотря на солнце, нежно струящееся с вышины, настроение у Устиньи было самым мрачным. Сегодня она виделась с человеком, которого любила безмерно, не мыслила без которого свои дни, и который в последнее время так тщательно её избегал… Вновь и вновь прокручивала Устинья эпизод такой неприятной для неё встречи. Тяжкой болью отдавались в сердце его слова: «Перестань… что я теперь должен‽… мы так не договаривались… у меня уже другая». Увы, это была очень горькая ошибка, но какое это могло иметь значение …теперь?