Ты под моими шрамами

Ёль Фрем

Ты под моими шрамами

Предупреждение

Внимание

Эта книга содержит подробное изображение расстройства пищевого поведения (РПП), включая ограничительное питание, голодание, очистительное поведение, негативные мысли о теле, а также сцены физического и психологического насилия, попытку изнасилования и суицидальное поведение.

Текст может стать триггером для людей с РПП или другими ментальными расстройствами. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, позаботьтесь о себе и отложите чтение до лучших времён.

Если вам нужна помощь — обратитесь к специалисту. Вы не одни.

Глава 1

Сорим не помнит, когда впервые поняла, что любовь измеряется не поцелуями и не словами, которые шепчут перед сном, а набором еды в тарелке. В её семье забота всегда выглядела как полная миска риса, вторая порция бульона, третья порция мяса, которые мать пододвигала к ней с таким рвением, будто дочь могла исчезнуть, стоит тарелке опустеть. «Съешь ещё, для папы», — говорили родители, и Сорим ела, потому что полная тарелка означала разочарование родителей, а сытый, полный живот — единственное доказательство того, что её любят. Так, с молоком и кашей, она впитала железное правило: ты хорошо кушаешь, значит тебя хвалят и любят.

Потом родился брат, и всё, что было её, — включая само право на существование в центре этого маленького мира — перекочевало к нему. Сорим не помнит, чтобы кто-то объяснял ей эту новую реальность. Просто в один день ласка, которой её кормили, закончилась, а на её месте осталась тишина. Громкая, давящая, как вата в ушах. И тогда сладости стали тем единственным, что умело ласкать душу там, где родители больше не трогали. Пирожные гасили обиду мягкой нежностью, шоколад растапливал комок в горле, который иначе задушил бы, а печенье на вкус было как память о том времени, когда она ещё была нужна. Тело откликнулось на эту любовь быстро и щедро — округлилось, обмякло, спрятало острые углы под слоем тёплого, защитного жира.

В зеркале жила милая девочка с пухлыми щеками и большими глазами, похожая на фарфоровую куклу с рождественской открытки. Люди улыбались, глядя на неё, и Сорим ещё не знала, что это тело, такое мягкое и податливое, скоро станет её крепостью и тюрьмой одновременно.

Перемена случилась незаметно. Брат подрос, и родители вдруг снова заметили дочь — но их внимание оказалось колючим, будто они гладили её ежовыми рукавицами. За семейными обедами, где раньше пахло уютом и суетливой любовью, теперь повисло напряжённое молчание, которое мать регулярно разрезала язвительными замечаниями. «Сорим, может, хватит уже? Посмотри на себя — щеки вот-вот стол отдельный потребуют», — говорила она, протягивая брату очередную порцию риса. Отец вторил, не отрывая глаз от тарелки: «Лучше брату оставь, он растущий организм, а тебе бы и построже диету держать». Каждое слово впивалось под кожу, оставляя там тонкие, невидимые раны, и Сорим молча отодвигала пустую тарелку, чувствуя, как жгучий стыд разливается по телу, разъедая его изнутри.

Еда, которая когда-то была её главным утешением, превратилась в повод для унижения. В голове медленно, но верно зарождалось что-то уродливое: глухая ненависть к родителям, которые сначала сделали еду синонимом любви, а теперь стыдили её за последствия. Но страшнее всего была другая мысль — липкая, въедливая, которую невозможно было вытравить: а вдруг они правы?

В школе оказалось не легче. Одноклассницы перешёптывались за спиной, обзывали, смеялись, когда она проходила по коридору, и Сорим делала вид, что не слышит. Она научилась смотреть сквозь людей, высоко держать голову, втягивать живот и делать лицо таким равнодушным, будто ей плевать на каждое брошенное в спину слово. Но по ночам, лёжа в кровати и глядя в потолок, она шептала: «Я нормальная. Со мной всё в порядке». И с каждым днём верить в это становилось всё труднее.

Чирлидинг стал точкой невозврата.

Сорим пришла на просмотр в команду, но когда увидела стройные, подтянутые фигуры девушек из команды — их отточенные мышцы, сияющую кожу, уверенные улыбки, — она вдруг отчаянно, до боли в груди, захотела стать одной из них. Она представила себя в яркой форме, с помпонами в руках, и на секунду ей показалось, что это возможно.

Но капитан команды, высокая спортивная девушка с лицом, не обещающим пощады, смерила её взглядом с ног до головы и бросила громко, на всю школу: «Милая, ты скорее пол под собой проломишь, чем оттолкнёшься для прыжка». Кто-то сзади сдавленно хихикнул, и этот смех въелся в память Сорим на годы вперёд.

Она не помнила, как добралась до дома. Заперлась в ванной, уставилась на своё отражение — заплаканное, опухшее лицо, полные плечи, мягкие бока, выпирающие из-под футболки, ноги, совсем не такие, как у тех девчонок из команды, — и впервые по-настоящему увидела себя. Не милую девочку с пухлыми щеками, а неповоротливую, толстую, уродливую. Каждый сантиметр её тела вдруг превратился в свидетельство её неполноценности.

В тот вечер Сорим впервые отказалась от ужина. Мама удивлённо спросила: «Ты что, нездорова?» — но она лишь покачала головой, чувствуя странное, почти сладкое смешение стыда и решимости. Это был первый шаг в войне против самой себя, и тогда она была полна решимости выиграть.

Она начала правильно, как учили в блогах: бег на рассвете, пока город ещё спал, приложение для подсчёта калорий, кухонные весы для каждой порции — сто граммов риса, пятьдесят индейки, овощи без соли и масла. Её жизнь превратилась в цифры, и этот новый порядок казался ей спасением. Но однажды стрелка весов замерла на месте, насмехаясь над её усилиями, и тогда в голову пришла простая, разрушительная мысль: если есть меньше, результат будет быстрее.

Сначала она убрала ужины. Потом сократила завтраки. Вскоре её дневной рацион умещался на одной ладони — яблоко и горсть листьев салата. И весы наконец сдвинулись с мёртвой точки. Эта маленькая победа стала точкой невозврата, после которой Сорим погрузилась в омут экстремальных диет, голодовок и тренировок до седьмого пота.

К выпускным экзаменам никто не узнавал её. С лица исчезла отёчность, втянулся живот, ключицы опасно натягивали кожу, и одноклассницы, которые раньше смеялись за спиной, теперь подходили с завистливыми вопросами: «Ты так похудела! Как тебе это удалось?» «Просто правильно питаюсь и занимаюсь спортом», — улыбалась Сорим, и никто не видел головокружений по утрам, не слышал урчания пустого желудка по ночам, не знал, что её ногти стали ломкими, а кожа — почти прозрачной. Люди видели только результат, и этот результат они одобряли. А для Сорим это было главным. Цена больше не имела значения.

Летом перед колледжем она довела себя до совершенства. Дни, заполненные тренировками, подсчётом калорий и борьбой с каждой маленькой слабостью, сделали своё дело. Когда она впервые примерила новую форму для чирлидинга и увидела в зеркале подтянутое, стройное тело с чёткими линиями мышц, в груди что-то ёкнуло. Это был тот самый идеал, тот образ, который годами жил в её голове и наконец воплотился в реальности. Когда тренер команды колледжа одобрительно кивнула и вписала её имя в состав, Сорим почувствовала головокружительную победу. В тот момент она решила: всё, хватит. Цель достигнута, война выиграна, можно остановиться.

Но оказалось, что демоны, которых она так усердно кормила, не собирались отпускать свою хозяйку. Обратного пути из лабиринта жёстких ограничений не существовало. Попытка «начать есть нормально» обернулась паникой: каждый лишний кусок, каждая съеденная без подсчёта калория вызывали приступ острого, почти животного страха. Страха потерять контроль, снова стать той самой толстой девочкой, которую все ненавидели. Тело, привыкшее к скудным порциям, бунтовало против мысли о нормальной еде, и Сорим оказалась в ловушке.

К счастью или к несчастью, на её сторону встала суровая реальность тренировок. Невозможно было выдерживать многочасовые нагрузки на пустой желудок — головокружения, тремор в руках, подкашивающиеся ноги после сложных элементов говорили громче любого внутреннего голоса. Еда снова, как в детстве, стала необходимостью, но теперь не для утешения, а для выживания. Сорим поглощала пищу без удовольствия, как топливо, с необходимостью, мысленно подсчитывая, сколько времени на беговой дорожке потребуется, чтобы сжечь каждую проглоченную калорию.

В колледже она расцвела, но цветком холодным и неприступным. Её популярность была стремительной и заслуженной: идеальная фигура, отточенные движения, ледяная аура, которой она научилась себя окружать. Сорим стала живой легендой — все знали её, многие восхищались, но никто не решался подойти близко. За все время учёбы — ни одного свидания, ни одного поцелуя, ни намёка на роман. Одни шептались, что она слишком горда, другие — что у неё разбито сердце в прошлом. На самом деле эта неприступность была крепостью, построенной из страха: страха, что кто-то прикоснётся и почувствует под тонким слоем мышц ненавистный когда-то жирок; страха, что восхищение в глазах собеседника сменится отвращением, если он увидит её настоящую — ту, что всё ещё жила внутри и помнила себя толстой и неуклюжей.

Большинство парней, получив вежливый, но недвусмысленный отказ, быстро отступали. Но в середине третьего курса на её горизонте появилась проблема. Новенький, которого все уже окрестили «золотым мальчиком» за спортивные победы и беззаботную улыбку. И он, в отличие от других, не собирался сдаваться после первой же неудачи.

Почти два года Сорим жила в хрупком, но желанном перемирии с собой. Она ела, не подсчитывая каждую калорию, тренировалась ради удовольствия от движения, а не из одержимости сжечь «грехи», и даже позволяла себе расслабиться в компании друзей. Мысли о диетах и весе отступили на второй план, став тихим, почти забытым шёпотом. Ей казалось, что она наконец вырвалась.

Но трясина никогда не отпускает по-настоящему. Она лишь выжидает, чтобы затянуть обратно.

Первым ударом в спину стали слова родителей, случайно услышанные в прихожей. «Тебе не кажется, что она опять поправляется? Снова щёки округлились…» — голос матери звучал обеспокоенно и брезгливо одновременно. В ушах зазвенело. Они снова обсуждали её. Тайком. Оценивали, взвешивали, выносили вердикт.

Второй удар пришёл от сокомандника, который после сложного прыжка, поймав её и опустив на землю, одобрительно хлопнул по плечу и бросил небрежно, с улыбкой: «Сорим, ты великолепна, как всегда! Но, знаешь, если бы скинула пару кило — мне было бы легче тебя ловить». Фраза, завёрнутая в комплимент, впилась в самое больное место.

Но самым унизительным стал, казалось бы, невинный эпизод на хэллоуинской вечеринке. Две милые девушки, слегка навеселе, подошли к ней, умильно улыбаясь: «Сорим, ну какое же у тебя милое личико! Такие пухленькие щёчки, прямо как у хомячка! Хочется потрогать!» В тот миг что-то внутри неё снова надломилось. Не «стройная», не «спортивная», не «сильная». А «пухленькие щёчки» и «Хомячок». Всё, чего она боялась, всё, с чем боролась годами, вернулось — и было сказано вслух как нечто милое, безобидное, как комплимент. Её личный кошмар воплотился наяву, снова.

Тихое болото наконец накрыло её с головой.

С того дня сознание Сорим сузилось до размеров тарелки и цифр на весах. Весь мир поместился в подсчёте калорий — не больше пятисот в день, а чаще — ноль. Пустота в желудке стала навязчивым спутником, слабость — новым состоянием бытия. Тренировки превратились в самобичевание: она изнуряла тело до темноты в глазах и дрожи в коленях, пытаясь сжечь даже не калории, а саму свою сущность, спрятанную внутри, ту девочку с «пухлыми щеками», которую все так любили обсуждать.

Но чем яростнее она боролась, тем труднее давались победы. Прыжки, которые раньше были лёгкими, теперь требовали нечеловеческих усилий. Тело, лишённое энергии, отказывалось подчиняться, и Сорим ловила на себе встревоженные взгляды друзей, слышала осторожные вопросы: «С тобой всё в порядке? Ты выглядишь уставшей». Из всего круга общения лишь Эшли, лучшая подруга со школы, знала всю подноготную, всю историю её многолетней войны с собой. Но остальные оставались в неведении. Зачем им знать, что идеальная, собранная Сорим на самом деле — истощённая, одержимая девушка, чьи мысли снова день и ночь крутятся вокруг еды, которую она себе запрещает? Лучше оставаться для всех сильной и неуязвимой. Пусть видят её худобу, но не слабость.

Выступление на недавней игре стало настоящей пыткой. Каждый взмах рукой, каждый шаг давались с невероятным усилием, а когда она отталкивалась для прыжка, мир на мгновение уплывал из-под ног — в висках стучало, в глазах темнело, земля уходила вниз. При приземлении её сильно качнуло, и она едва удержала равновесие, сделав два неуклюжих шага-рывка. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, но сила воли — единственное, что оставалось в истощённом теле, — заставила мышцы напрячься, а лицо расплыться в ослепительной, вымученной улыбке. Сорим махала болельщикам, кричала вместе со всеми, изображая безудержную радость, в то время как внутри всё замирало от ужаса и истощения.

Их футбольная команда в очередной раз победила. Трибуны ревели от восторга, и Сорим тоже хлопала, глядя на поле. Победа была во многом заслугой того самого «золотого мальчика» — новичка, чья стремительная карьера в колледже уже стала легендой. Он забил решающий тачдаун, и его подбрасывали в воздух ликующие однокурсники. Сорим смотрела на эту сцену с горьковатым чувством. С одной стороны — именно этот новичок невольно стал частью её кошмара, причиной изнурительных тренировок и выступлений. С другой — в его победе была и её крошечная доля. Та самая, что далась ей ценой почти потери сознания на глазах у сотен людей.

Она улыбалась всё шире, чувствуя, как дрожь в ногах медленно сменяется ледяным онемением. Выступление закончилось. Но её собственная битва только начиналась.

Глава 2

Музыка давила на уши тяжелым, пульсирующим битом, смех и голоса сливались в единый гулкий шум, от которого через час начинало ломить виски. Вечеринка после игры — всегда одно и то же: те же лица, те же разговоры, то же пиво, которое Итан вертел в руках уже полчаса, но так и не сделал больше двух глотков. Он сидел в углу на потертом диване, сгорбившись так, будто пытался стать меньше, чем был на самом деле. Его широкая спортивная фигура, обычно излучавшая уверенность, сейчас выглядела почти потерянной — длинные пальцы в серебряных кольцах бесцельно скользили по влажному стеклу бокала, а взгляд был приклеен к одному месту в толпе.

— Ну скажи мне честно, — он вздохнул так безнадежно, будто речь шла о чем-то серьезнее, чем очередная попытка привлечь внимание девушки. — Что я делаю не так?

Картер закатил глаза с терпеливостью человека, который слышал этот вопрос раз пятьсот за последние полгода. Полгода, которые Итан провел не только в тренировках и учебе, но и в совершенно несвойственной ему любовной тоске. Причину нетрудно было вычислить — Сорим, высокая и грациозная, всегда выделялась из толпы, даже когда просто стояла у стены с бумажным стаканом в руке.

— Ты и так привлекаешь слишком много её внимания, — Картер устало провел ладонью по лицу. — Единственный работающий способ — заткнуться хотя бы на день и перестать ходить за ней по пятам.

Итан обиженно поджал губу, украшенную тонким пирсингом, и снова уставился в сторону Сорим. Она не выходила у него из головы с самого первого дня тренировок. Он благодарил всех мыслимых богов за то, что в тот осенний день пришел на отбор в университетскую команду — именно там, на первой совместной разминке, он увидел её. Сорим была воплощением грации и силы, и, хотя в чирлидинге обычно ценились мышцы для силовых поддержек, Пак могла дать фору любому игроку на поле. Итан помнил тот момент до мельчайших деталей: как она, довольная только что выполненным элементом, обернулась и улыбнулась. Именно ему. Через пять минут он уже стоял рядом с командой поддержки и заикающимся голосом пытался представиться. А еще через минуту возвращался обратно, получив вежливый, но твердый отказ.

Три отказа подряд не остановили его. Полгода безнадежных попыток не заставили сдаться. И он не собирался прекращать делиться своими страданиями с Картером, сколько бы тот ни закатывал глаза.

— Ты просто не понимаешь, — Итан нервно поправил отросшие, чуть вьющиеся волосы. — Как я покажу ей серьезность своих намерений, если отступлю сейчас?

— Если будешь и дальше так на неё смотреть, она просто расплавится от твоего взгляда. Ты сейчас сожрешь её глазами, — хмыкнул Картер, забирая у друга бокал. — Все равно ты больше двух глотков никогда не выпиваешь.

— Может, я и хочу сожрать, но явно не глазами, — попытался пошутить Итан, но тут же подпер щеку ладонью, чувствуя себя влюбленным подростком. Он давал себе слово не беспокоить Сорим сегодня, но тихое, настойчивое волнение в груди не давало усидеть на месте. — Все, я не могу больше здесь сидеть. Развлекайся без меня.

— Не волнуйся, скучать не буду, все равно ты вернешься через минуту…— Картер утопил незаконченную мысль в пузырящемся пиве, провожая взглядом напряженную спину друга, которая неизбежно должна была оказаться рядом с Сорим.

Итан уверенно пробирался сквозь шумную толпу, не замечая заигрывающих взглядов и случайных прикосновений. У него была другая цель.

Сорим чувствовала, как усталость растекается по телу тяжелой, вязкой волной, вызывая легкую тошноту. Вечеринка оказалась последним местом, где ей хотелось находиться — музыка гремела слишком громко, смех вокруг звучал фальшиво, а воздух был густым от запаха парфюма и дешевого алкоголя. Эшли, лучшая подруга, бросила её ради нового увлечения и растворилась где-то в толпе. Остальные ребята из команды разбрелись: кто-то танцевал, кто-то участвовал в пивном пинг-понге, чьи-то радостные крики доносились из соседней комнаты. Сорим прислонилась спиной к прохладной стене и на мгновение закрыла глаза. Сегодняшняя тренировка вымотала до предела, а после был еще этот матч, эти прыжки, вымученная улыбка. Все, о чем она мечтала сейчас — кровать, тишина и темнота. Даже мысль о завтрашней пробежке, обычно приносившей странное удовольствие, вызывала только отвращение.

Она уже строила план побега — под шумок проскользнуть к выходу, пока никто не заметит, — когда увидела его. Тот самый первокурсник, «золотой мальчик», чье внимание так раздражало своей настойчивостью. Он пробирался через толпу прямо к ней, и Сорим почувствовала, как плечи непроизвольно напрягаются.

— Привет, Сорим, — его лицо озарила неподдельная, почти щенячья улыбка, когда он оказался рядом. — Ты была потрясающей на сегодняшнем матче. Иногда мне кажется, что мы побеждаем только благодаря тебе. Не скучно здесь одной? Могу составить компанию.

Сорим выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как раздражение поднимается где-то из глубины уставшего тела. Она решила опередить его, пока он не начал свой привычный набор ничего не значащих фраз.

— Привет, Итан. Нет, я не скучаю. Нет, я не пойду с тобой на свидание. Нет, я не буду с тобой встречаться. Нет, я не буду с тобой спать. — Она сделала паузу, глядя прямо в его темные глаза. — Я ответила на все твои вопросы?

Внутри всё сжималось от досады. Почему он? Почему именно к ней, когда в колледже полно девушек, которые были бы в восторге от его внимания — высокая стройная Эмили с модельной внешностью, или Роза из её команды с идеальными чертами лица, или даже Кэролайн, чью харизму невозможно было не заметить. Любая из них идеально подошла бы такому парню, как Итан — успешному спортсмену, красивому, с безупречной репутацией. Его настойчивость казалась ей подозрительной, почти оскорбительной. Наверняка это было пари с капитаном футбольной команды. Или какая-то жестокая шутка. Парни вроде Итана никогда не смотрели на таких девушек, как она.

Итан даже не вслушивался в смысл сказанного — он уже научился читать её настроение по легкому напряжению вокруг губ и едва заметному сужению глаз. Пять предложений. Пять целых развернутых предложений Сорим посвятила ему — это был новый рекорд. Его собственная улыбка стала только шире.

— Ошибаешься, у меня еще куча вопросов, — сказал он с непоколебимым энтузиазмом. — Ты просто не всё еще услышала.

Сорим почувствовала, как бледнеет, и надеялась, что в тусклом свете вечеринки это незаметно. Руки предательски дрожали, когда она подносила стакан с водой к губам. Хуже всего было противное, предательское урчание в животе — сегодня она снова почти ничего не ела, и теперь организм напоминал об этом с унизительной настойчивостью. Она молилась, чтобы громкая музыка заглушала эти звуки, но от взгляда Итана, кажется, невозможно было ничего скрыть.

Он видел, как она устало опирается на стену, плечи сгорблены, лицо осунувшееся, и понимал, что сегодня его шансы ещё призрачнее, чем обычно. В обычные дни Сорим сияла — хитрая улыбка, звонкий смех, разносившийся по коридорам колледжа, та самая причина, по которой он никогда не пропускал пары. Но последние пару дней от неё веяло только усталостью. Конечно, интенсивные тренировки выматывали всех, но она выглядела по-настоящему измотанной. Истощенной, если быть честным.

— Если захочешь, я могу отвезти тебя домой, — предложил он, забыв о пиве, от которого отказался ещё час назад. Рядом с Сорим его организм вырабатывал столько адреналина, что алкоголь просто не успевал всасываться в кровь. — Я на машине. И клянусь, всю дорогу буду молчать!

Сорим хотела снова послать его куда подальше, но не успела открыть рот — рядом откуда-то оказалась Эшли, обнимающаяся с каким-то парнем, и её звонкий, слегка пьяный голос разрядил напряжение:

— О, Итан, привет! Ты как раз вовремя! — она лучезарно улыбнулась, нисколько не заботясь о том, что влезает в чужой разговор. — У меня срочные дела, не проводишь Сорим до дома? Не хочу отпускать её одну, уже поздно.

Сорим посмотрела на подругу со смесью ярости и изумления. Эшли прекрасно знала, что Итан нравится ей — в том смысле, что она вообще позволяла себе замечать его присутствие. Предательница. Счастливая, пьяная, влюбленная предательница.

— Эшли, черт бы тебя побрал, — прошипела Сорим. — Переспать с парнем — это не срочные дела!

Но подруга уже скрылась в толпе, оставив её одну. Сорим развернулась на пятках, чтобы уйти, но сделала шаг и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело, голова закружилась с такой силой, что пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то выше груди, воздух закончился, и на несколько секунд мир перестал существовать.

— Просто споткнулась, — выдохнула она, выпрямляясь и делая вид, что запнулась о невидимую преграду. Сорим надеялась, что в полумраке никто не заметил её лица, но знала — Итан видел всё.

Он действительно видел. Энтузиазм мгновенно угас, сменившись тревогой. Что-то было не так, и невозможность понять, что именно, бесила его. Он инстинктивно рванул вперед, чтобы подхватить её, но вовремя остановил себя — прикасаться без разрешения было строжайше запрещено, и этот урок он усвоил пять месяцев назад, когда Сорим впервые отчитала его за попытку поймать её за локоть.

— Ладно, — неожиданно сдалась Сорим, голос звучал так, будто каждое слово давалось через силу. — Просто довези. Но это ничего не значит. И я всё ещё тебе не доверяю.

Итан просиял так, будто она только что согласилась выйти за него замуж.

— Просто довезу, — повторил он, кивая в сторону выхода. — И это ничего не значит.

Где-то позади раздался ошалевший свист Картера.

***

В машине было тихо. Слишком тихо для Итана, который раз десять за дорогу начинал открывать рот, чтобы задать один из своих бесчисленных вопросов, сделать очередной неуклюжий комплимент или просто спросить, как её дела. Но каждый раз он останавливал себя — он же дал слово. Гулкая, напряженная тишина повисла между ними, и Сорим была благодарна за это. Она сидела, откинувшись на спинку, закрыв глаза, и чувствовала, как усталость растекается по мышцам, делая их ватными и непослушными.

Итан осторожно вел машину по ночным улицам и прислушивался к её дыханию — ровному, чуть прерывистому. Впервые он слышал его так близко и был готов слушать вечность. Но не звуки предательского урчания её желудка, которое в тишине салона звучало как рык голодного животного. Он пытался вспомнить, видел ли он, чтобы Сорим ела сегодня что-то кроме воды, и с ужасом понимал, что нет. Только почти пустой стакан на вечеринке, который она нервно сжимала в руках.

— Прости, что нарушаю обещание, — начал он осторожно, останавливаясь на светофоре. — Может, заедем куда-нибудь? Не в кафе, конечно, просто взять что-то с собой. Ты сегодня вообще ужинала? После тренировок нужно восстанавливать силы.

— Я не голодна, — слова прозвучали резче, чем она планировала, и Сорим тяжело вздохнула, проводя ладонями по лицу, будто пытаясь стереть следы усталости. — Я разрешила тебе подвезти меня, но это не значит, что мы стали друзьями, Итан. Не надо делать поспешных выводов.