Список забытых

Он сунул руку в карман куртки, будто резинка могла там лежать пять лет. Вынул пустую руку.

За окном пошёл снег. Мелкий, первый настоящий, он ложился на подоконник снаружи и не таял.

— Они сейчас живут в Спальном районе, — сказал Сайлас тихо. — Сомовы. Я посмотрел. Переехали через год после Литейной. Девятиэтажка на Заводской, через пустырь от четырнадцатой школы. — Он помолчал. — Ты ведь туда поедешь.

— Поеду.

— Завтра. Я с тобой.

Мара посмотрела на него. На свитер крупной вязки, на седину на висках, на кожуру мандарина, которую он машинально складывал в аккуратную спираль на краю блюдца.

— Тебе Громов голову снимет, — сказала она.

— Громов в отпуске, — сказал Сайлас. — Улетел греться. Неделю я сам себе Громов.

Он положил спираль из кожуры ей на блюдце, рядом с мандарином. Получилось похоже на розу. Мара не знала, нарочно он это или нет, и не стала спрашивать.

Глава 3. Сомовы

Девятиэтажка на Заводской стояла торцом к пустырю, и из её окон школу было видно как на ладони: забор из сетки, колонны у входа, три этажа тёмных окон. Мара заметила это, пока Сайлас парковался. Подумала, что девочка каждое утро видела школу из окна, прежде чем туда идти. И каждый вечер, возвращаясь.

Подъезд был обычный. Кодовый замок, который не работал, почтовые ящики с выломанными дверцами, запах кошек и жареного лука. На втором этаже кто-то выставил на площадку старый детский велосипед с одним колесом. Лифт, судя по табличке, был «временно не работает» с позапрошлого года.

Сомовы жили на шестом.

Гул здесь был, но слабый, будто доносился из-за толстой стены. Мара поднималась по лестнице и чувствовала, как с каждым этажом он редеет, как редеет лес у края вырубки. На шестом она остановилась перевести дыхание, и тишина обступила её со всех сторон.

Сайлас позвонил.

Открыл мужчина лет сорока семи, плотный, в растянутом свитере, с газетой в руке. Мара узнала его не сразу. Пять лет назад он сидел на диване, глядя в беззвучный экран, и лицо у него было восковое, пустое. Сейчас на этом лице было обычное выражение человека, которому в субботу позвонили в дверь: лёгкое раздражение и готовность отказаться от всего, что ему предложат.

— Если вы насчёт счётчиков, — сказал он, — то мы уже поменяли.

Сайлас показал удостоверение.

Раздражение на лице Виктора Сомова сменилось вежливой настороженностью. Он посмотрел на удостоверение, на Сайласа, на Мару. Задержался на ней взглядом на секунду дольше. Мара видела, как в его глазах что-то шевельнулось, как шевелится рыба под тёмной водой, и пропало.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Плановая проверка, — сказал Сайлас. — Можно войти? Пять минут.

Квартира была двухкомнатная, чистая, тесная. В прихожей на вешалке висели две куртки, мужская и женская, и две пары тапочек стояли у порога. Пахло борщом и стиральным порошком. На кухне работал телевизор, негромко, со звуком. Мара отметила это с облегчением, которое её саму удивило.

Татьяна Сомова вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Маленькая, светловолосая, с усталыми глазами и седой прядью у виска, которую она не закрашивала.

— Витя, кто там?

— Из полиции. Проверка.

— Какая проверка?

Сайлас объяснил. Мара не слушала. Она стояла в прихожей и смотрела на дверь в конце коридора.

В квартире было две комнаты. Одна, большая, была открыта: Мара видела диван, телевизор на стене, ковёр на полу, сервант с посудой. Обычная гостиная, она же спальня, судя по сложенному в углу одеялу. Вторая дверь, в конце коридора, напротив ванной, была закрыта.

На ней висел замок. Не врезной, а накладной, маленький, на двух шурупах, такой, какие вешают на дачные сараи. Шурупы были вкручены криво, один чуть торчал.

Тишина в квартире шла оттуда.

— …у вас есть дети? — спрашивал Сайлас.

Татьяна засмеялась. Легко, удивлённо.

— Нет, — сказала она. — У нас нет детей. Не получилось. Мы уже и не пытаемся, правда, Витя?

Виктор кивнул. Он стоял у вешалки, держа газету, и смотрел на Мару.

— А что во второй комнате? — спросила Мара.

Татьяна обернулась на закрытую дверь, как оборачиваются на шум, который давно перестали замечать.

— Кладовка, — сказала она. — Хлам всякий. Ключ потерялся, а взламывать жалко, дверь хорошая.

— Давно потерялся?

Татьяна задумалась.

— Не помню, — сказала она, и в голосе у неё было лёгкое удивление, будто вопрос был очень простой, а ответа почему-то не нашлось. — Давно. Всегда был потерян, кажется.

Мара подошла к двери. Никто её не остановил.

Замок был новый. Блестящий, без единой царапины. А вокруг него, на краске двери, были царапины. Свежие, светлые, будто кто-то долго и неумело тыкал ключом мимо скважины. И ещё одна вещь: у самого пола, под дверью, в щель пробивалась полоска света. Тусклая, серая, дневная. Там было окно, и оно не было задёрнуто.

На ручке двери висела аптечная резинка. Тонкая, бежевая, такими перехватывают косички.

Мара не стала её трогать.

— Вы позволите? — спросил Сайлас Виктора.

Он показал на замок. Сомов посмотрел на него, потом на жену. Татьяна стояла с полотенцем в руках и улыбалась вежливой растерянной улыбкой.

— Зачем? — спросила она. — Там правда ничего нет.

— Формальность, — сказал Сайлас. — Я обязан осмотреть все помещения.

Это была неправда. Он не был обязан ничего. Мара знала это, и Виктор, судя по лицу, тоже знал. Но он почему-то кивнул.

Сайлас достал из кармана складной нож, открыл отвёртку и выкрутил оба шурупа за полминуты. Замок повис на одной петле. Он снял его, положил на тумбочку в прихожей и посмотрел на Мару.

Она взялась за ручку. Под пальцами в перчатке ручка была холодной. Резинка на ней качнулась.

Мара открыла дверь.