Метанойя

Белые люди, которые всё чаще появлялись на дальних границах их земель, называли этот металл золотом и сходили по нему с ума, оскверняя ручьи и убивая друг друга. Для мохаве же эти крупицы были всего лишь «каплями солнца» — красивыми, но бесполезными слезами земли. Золото не могло утолить жажду в знойный полдень, не могло вырастить маис и не защищало от стрел враждебных кочевников. Истинным, сакральным сокровищем племени всегда была сама Река и та первозданная, дикая свобода, которую давали им эти каньоны под бесконечным небом. Халъя смотрел, как желтые искры металла отражают свет угасающего костра, подсознательно чувствуя: ценность имеет только то, что делает твой дух сильным и независимым. Тяжелые камни — лишь красивые игрушки на мелководье, ради которых люди чужаков добровольно заковывают себя в невидимые цепи жадности. Он вернул крупицы в мешок, не испытывая к ним ни трепета, ни страсти. Воин реки Аха Макав был свободен от их магии.

Из темноты навеса к огню бесшумно вышел его отец, Ахоте. Тяжелая тень вождя легла на раскаленный песок. Он присел напротив сына, скрестив сильные, покрытые шрамами руки на груди. Его суровое лицо, высеченное из гранита скал, в сполохах угасающего костра казалось частью самой пустыни. Ахоте долго молча смотрел на кожаный кисет на поясе Халъи, а затем перевел тяжелый, волчий взгляд на темнеющий горизонт, туда, где за каньонами рождалась штормовая ночь.

— Бледнолицые идут вслед за этими каплями, сын, — тихо, но гортанно произнес Ахоте, и его голос прозвучал как глухой рокот надвигающегося оползня. — Их шаги тяжелы, потому что их карманы полны желтых камней. Они думают, что смогут купить землю, но земля не принадлежит никому, кроме духов. Чужаки заперты в невидимой матрице своей жадности. Они воюют за металл, который не утолит их жажду, когда река уйдет. Помни, кто ты есть. Наша сила — не в том, чем мы владеем. Наша сила в том, от чего мы способны отказаться ради свободы своего духа. Не позволяй блеску искушения ослепить твое сердце.

Халъя молча кивнул, чувствуя, как слова отца гранитной плитой ложатся на дно его сознания. Они не искали богатства. Они искали право просто быть на этой земле. Юноша лег на циновку из камыша, укрывшись шкурой, и закрыл глаза под бесконечным куполом звездного неба. Стук его сердца, бьющийся в унисон с глухим, подземным рокотом Колорадо, уносил его в тяжелый, пророческий сон, пока над каньонами затягивалась первая, невидимая петля времени.

Глава 2

Москва, настоящее время

В видовом ресторане на восемьдесят пятом этаже башни «Око» фоном звучала музыка, что-то из джазового лаунжа, пахло трюфельным маслом, кондиционированным холодом и дорогим кальяном. Из вентиляционных решеток струился тяжелый, сладковатый дым с нотами мускуса. Тягучее ощущение роскоши и превосходства над городом. Как мрачный коршун, раскрывший свои крылья и нависший над мелкими делами и проблемами жителей, оценивая всех вокруг своим зорким взглядом.

Здесь на всё смотрели сверху, сразу понимая, кто свой, а кто нет. Случайно залетевшие туристы или временные посетители ресторана выбирали его за дорогущий бизнес-ланч не просто так. Перед ними открывалась возможность посмотреть на бескрайние виды и хотя бы раз в жизни мимикрировать с желаемой действительностью, прикоснуться к неведомому миру роскоши по-русски. Они часто озирались по сторонам, будто пытаясь слиться с реальностью, но не замечали, как ярко выделяются своей суетливостью и контрастом.

Те, кто здесь свои и всегда ими были, действуют по-другому. Без спешки и резких движений, спокойно накладывая себе еду и оценивая новинки в меню, которых не было еще на прошлой неделе. Зная каждую страницу наизусть и изысканные шедевры поваров, они превращали искусство пребывания в этом месте в привычный ритуал сродни почистить зубы. Этим и отличаются от тех, кто тщательно пытается соответствовать месту, но безуспешно.

Владельцы компаний и топы из ближайших офисов башен частенько выбирали ресторан на обеденный перерыв, а также во время нелегких переговоров на вечер. На этот раз Павел вместе со своей правой рукой, главным юристом и по совместительству любимой женщиной Анной Громовой пытался нащупать нити компромисса в споре с венчурным фондом. Евгений, как ключевой представитель фонда, сидел напротив. Никакого цивилизованного спора здесь больше не было. Разворачивалась прямая лобовая атака на поражение — циничный шантаж, не прикрытый даже базовым приличием элитного столичного места на трехсотметровой высоте.

Фигура Анны, затянутая в узкую юбку-футляр, дышала юностью и красотой, едва проглядывавшей сквозь белую шелковую блузку. Карие глаза, темное каре и смуглая кожа подчеркивали её редкую внешность — то ли татарские гены, то ли образ итальянской дивы из другого века. За магической плавностью движений таился абсолютный контроль. Она всегда знала, как раскроется человек рядом с ней. Юридическая академия выращивала специалистов с железной хваткой, но Анна вобрала в себя лучшие качества профессионала наряду с природным магнетизмом. Мужчины ложились к её ногам с первого взгляда, податливо подчиняясь желаниям. Шаг за шагом она строила карьеру, параллельно разбивая чужие сердца.

Она контролировала свою тарелку так же жестко, как и статьи защиты репутации компании. Въедливость и внимание к деталям вкупе со стремлением достигать баланса и гармонии во всех элементах своей жизни - это повлияло и на отношение к еде. Знание предпочтений своего тела вплоть до мельчайших аллергических реакций или тяжести для организма привело к тщательному пересмотру при выборе продуктов питания. Время, посвященное изучению нутрициологии и пищевым привычкам, выдрессировало её внимание на выбор гармоничного сочетания и верно составленного рациона. Шлаковые добавки с большим сочетаниям сахара или сильных аллергенов, которые обычно любили добавлять в ресторанах, сразу подвергались контролю и отсеивались еще на этапе просмотра состава блюда в меню.

Ее внешность смуглой иноземной красавицы контрастировали со стерильным интерьером Сити и бледными лицами всех остальных, еще не успевшими загореть или ворваться в новую моду автозагара. Официант стоял перед ней, внимательно записывая требования.

— Салат без лука. Заправку на основе оливкового масла подать отдельно, — спокойно, но непреклонно чеканила Анна. — И горячее для Павла: запеченная форель, но строго без ореховой подливки. Уберите любые специи.

Это не было прихотью. Для Анны тотальный контроль над питанием близких был таким же естественным защитным барьером, выстроенным еще в детстве, когда в бедной семье ей приходилось одновременно и готовить еду, пока родители были на работе, и доедать то, что осталось после младших братьев. Она внимательно следила за тем, что ест Павел, охраняя их упорядоченный мир с налетом здорового образа жизни. Павел, измотанный бессонницей, лишь безмолвно кивнул. Он полностью доверял её утонченному вкусу.

Анна пришла в команду на пике популярности стартапа год назад, когда фирма столкнулась с жестким разделом финансового рынка. На эту щепетильную позицию её взял Павел по рекомендации, ведь здесь цена ошибки увеличивалась втрое. Первое время они приглядывались друг к другу. У Анны был статусный ухажер, который караулил её у Сити на черном авто с мигалками. Павел, не отличавшийся ветреностью, строго следил, чтобы женщины не отвлекали его от дел. Но Анна ворвалась в его реальность так гармонично, будто была там всегда. За внешней холодностью и уверенностью таился шлейф нежности. Они быстро перешли от обсуждения юридических нюансов к романтическим свиданиям, а затем — к ночам, лишенным шаблонов и стеснения. Пазл сложился в одно касание. Тела, понимающие и откликающиеся на любое движение, раскрывали невидимую чувственность обоих, которая неловко скрывалась во внешнем мире. Когда они были за закрытыми дверями, её можно было уже не сдерживать и максимально открываться друг другу без запретов и правил. Прежний навязчивый поклонник получил жесткий, хладнокровный отказ, а любимое технологическое детище Павла окончательно соединилось в его сознании с единственной женщиной, которой он безоговорочно доверял. Это казалось идеальным, почти неземным союзом двух суверенных сил — редкое комбо, о котором любой основатель бизнеса мог только мечтать.

На другой стороне стола Евгений сидел, развалившись в кресле. Его дорогой брендовый пиджак был расстегнут, галстук сбит в сторону. Вокруг него крутились официанты, накладывающие еду и подливающие напитки, но Евгений их сознательно не замечал. Для него эта категория людей всегда соотносилась с людьми второго сорта. Сейчас его внимание полностью занимала еда.

Это зрелище вызывало у Анны глубинное отторжение. Евгений поглощал пищу жадно, неряшливо, будто гастарбайтер ворвался в место, где он не должен находиться. Кровяной сок от стейка капал на его сорочку, но инвестора это не волновало. Он хватал куски мяса, почти не прожевывая, запивал их вином и бесцеремонно комкал тканевую салфетку. В каждом его движении проступали грубые жесты криминальной глубинки, откуда он выбрался в мир больших IT-денег.

— Ну что, Анечка, проверила мои документы? — Евгений хищно ухмыльнулся, прожевывая мясо. — Скоро ваш FinTech перейдет ко мне. И Паша подпишет отказ от прав на алгоритм как миленький.

Циничная фамильярность всегда была излюбленным приемом людей его породы. Через эти уменьшительно-ласкательные формулировки они подсознательно обесценивали и принижали оппонентов, транслируя скрытый, токсичный месседж: «Да, я вижу тебя, но ты для меня настолько мал, что раздавить тебя не стоит никаких усилий». У Жестова этот психологический садизм часто сопровождался бесцеремонными физическими жестами — фамильярным похлопыванием по колену или плечу, ломающим любые личные границы. В мире этого жадного хищника всё окружающее пространство воспринималось как его личная законная территория, предел которой мог быть установлен только жестким окриком сверху. Лишь на совещаниях с высшими властными и силовыми структурами Жестову приходилось держать марку и занимать диаметрально противоположную, угодливую позицию. Все эти маски были частью сюрреалистичного, грязного аттракциона, на котором ему приходилось крутиться всю жизнь, чтобы удержать свое заветное место под солнцем, раз за разом заключая сделку с дьяволом и отдавая взамен остатки собственной свободы.

Анна отложила приборы. Её голос оставался ледяным, но сквозь него проскакивали тревожные нотки:

— Твои соглашения — это грабеж, Евгений. Ты предлагаешь выкупить долю Павла за бесценок, используя сфабрикованные данные. Аудит, который ты провел через свои структуры, чистая липа.

— Липа не липа, а для прокуратуры хватит, — Евгений вальяжно откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма. — Давай разложим карты, раз ты у нас главный юрист. Твоя FinTech-платформа использует сквозное шифрование и проводит трансграничные платежи. Архитектуру кода писал Паша. Но три месяца назад, когда вам не хватало ликвидности, вы прогнали транзакции через офшорный банк-корреспондент на Кипре. А этот банк, как выяснилось, принадлежит структурам под санкциями.

Павел резко поднял голову, его голубые глаза потемнели. Евгений ухмыльнулся, довольный эффектом.

— Паша думал, что спрятал концы в коде. Но мои айтишники вскрыли этот узел. Юридически это чистая статья — незаконные валютные операции и пособничество в обходе международных ограничений. У меня на руках полные логи этих проводок с электронной подписью Павла. Если через два дня, ровно в девять утра, вашей подписи не будет на договоре о полной передаче прав моему фонду, эти папки мгновенно уйдут в Следственный комитет.

Евгений наклонился вперед, обдав их запахом алкоголя и кальяна. Его взгляд впился в Павла.

— Ты сядешь минимум на восемь лет, Паша. Но главное даже не тюрьма. Как только СК возбудит дело, я запущу такую волну в прессе, что твое имя станет синонимом токсичности. Твоя репутация сгорит за час. Крупные банки разорвут с тобой все контракты, инвесторы отвернутся. Финансовый мир сотрет тебя, Паша. Твое имя занесут во все черные списки, и ты больше никогда в жизни не сможешь открыть даже самый мелкий IT-стартап. Тебя просто не будет существовать в индустрии. Ты вылетишь отсюда пустым местом.

Павел мгновенно впал в жесткое, парализующее оцепенение. Внешне он казался абсолютно неподвижным истуканом — его бледное, породистое лицо превратилось в фарфоровую маску, а длинные пальцы намертво, до белых костяшек прикипели к стеклянному краю стола. Но внутри него в эту секунду разверзлась лавина чудовищной дереализации. Пространство ресторана смазалось, джазовый лаунж превратился в глухой, невыносимый ультразвуковой свист, а лица Жестова и Анны начали стремительно отдаляться, словно их рассматривали через перевернутую линзу бинокля.

В его перегретом сознании со сумасшедшей скоростью завертелся рваный, калейдоскопический каскад картинок: серые коридоры следственного изолятора, лязг железных засовов, конвой и мерцающие зеленые строчки кода, которые кто-то безжалостно стирает с серверов одну за другой. Его идеальный мозг-компьютер, всегда гордившийся способностью моментально обработать любую проблему, просто «завис», выдав фатальную системную ошибку обработки.

На самом дне этого ступора закипал первобытный комок дикой ярости. Павлу хотелось вскочить, перевернуть этот чертов стол и пальцами разорвать холеную глотку Жестова. Но его физтеховское воспитание и привычка ставить интеллект выше эмоций сработали как бронированный предохранитель. Он яростно, до удушья задавил этот импульс внутри, подчинив его грубому контролю своей ментальной машины. Он сидел неподвижно с вилкой и ножом в руках, не в силах произнести ни слова, пока поезд его реальности стремительно шел на откос, не сбавляя скорости.

Пока Евгений упивался триумфом, в голове Анны с бешеной скоростью разворачивалась панорама неизбежной катастрофы. Как юрист с железной хваткой, она видела этот сюжет не раз. Классическое «дружественное поглощение», плавно переходящее в рейдерский захват через силовой и административный ресурс. Крупные игроки IT-рынка и банковские гиганты редко пачкали руки сами — для этого они использовали таких беспринципных стервятников, как Евгений.

Анна вспомнила громкий судебный прецедент двухлетней давности. Тогда у независимых разработчиков уникального платежного шлюза точно так же «нашли» техническую ошибку в проводках, а затем через угрозы реальных сроков заставили продать бизнес за один рубль крупной экосистеме. Создателей тогда просто стерли: один исчез на задворках чужой страны, второй до сих пор ходил по допросам. Евгений действовал по той же методичке. Он не собирался судиться — он создавал вокруг Павла правовой вакуум, перекрывая финансовый кислород. Защиты не было. Система всегда вставала на сторону тяжелых денег.

От этого осознания у Анны внутри что-то оборвалось. Иррациональный, леденящий ужас сковал дыхание. Из глубин памяти прорвался странный обрывок — в ушах на долю секунды зазвенел оглушительный, пронзительный женский крик, заглушая гул ресторана. Ей показалось, что воздух вокруг стал обжигающим и сухим, полным дыма.

Она не успела обдумать этот импульс. Подчиняясь животному инстинкту защиты, Анна резко поднялась, со звоном опрокинув вилку, отодвигая стул, и физически шагнула вперед, оставив Павла за своей спиной. Она встала между ним и хищным взглядом Евгения, широко расправив руки, словно закрывала от удара. Её смуглые пальцы впились в край стола до белых костяшек.

Внезапный, звенящий стук упавшей на мраморный пол вилки заставил случайных посетителей за соседними столиками прервать свои разговоры. Заметив позу Анны, люди жадно потянулись к смартфонам, наводя камеры в ожидании сочного столичного скандала. Официанты в оцепенении замерли у сервировочных тумб, внутренне готовясь к очередной безобразной сцене. Подобную изнанку красивой жизни на высоте им приходилось наблюдать регулярно, особенно ближе к полуночи: истерики, пощечины, крики и бьющиеся бокалы коллекционного вина были здесь привычным фоном, цену за который администрация потом просто хладнокровно включала в финальный счет клиента. Но прямо сейчас в воздухе пахло не бытовой ссорой, а тектоническим разломом двух миров.

Евгений замер с бокалом у рта. Он посмотрел на её позу — она стояла перед Павлом, широко расправив руки, как живая стена, готовая принять удар вместо него. В этом жесте не было расчета, не было корысти. Только чистая, животная преданность, которую Жестов не встречал ни разу в жизни.

И это бесило его больше, чем любое юридическое поражение.

Он мог купить любую женщину. Мог засыпать её бриллиантами, квартирами, машинами. Мог заставить её улыбаться ему, пока она считает его деньги. Но он никогда не сможет купить этот взгляд, которым она сейчас смотрит на Павла. Этот страх за него, эту готовность умереть за него.

В груди Жестова что-то болезненно сжалось. Зависть и ненависть сплелись в тугой, ледяной ком. Он завидовал Павлу не деньгам, не бизнесу, не таланту. Он завидовал тому, что у него есть это. Кто-то, кто будет стоять между ним и воображаемой пулей.

И одновременно его охватило первобытное восхищение и страх перед этой женщиной. Он читал людей как открытые книги, он знал, когда они блефуют, когда продаются, когда боятся. Но в ней не было ни одного из этих сигналов. Она была готова разорвать его голыми руками, и это не была игра.

Впервые за долгие годы Жестов почувствовал себя уязвимым.

Пространство ресторана исказилось на долю секунды, и время дало сбой…

Жестов первым отвел взгляд. Он судорожно спрятал задымившийся IQOS в карман пиджака и хмуро, без привычной издевки швырнул на стол две смятые пятитысячные купюры, даже не собираясь ждать финальный счет. Он ушел не оборачиваясь, стремительно растворяясь в полумраке зала.

Только тогда оцепенение Павла наконец спало. В ушах всё еще звенел тот самый невыносимый ультразвук, но тело снова подчинялось воле. Он медленно поднялся, мягко, но уверенно взял Анну за холодные, подрагивающие запястья и осторожно опустил её руки, уводя из боевой стойки. Они не произнесли ни звука. Надвигалась буря, и у них практически не оставалось времени.

* * *

Долина Колорадо. 1850

Зной стоял плотно, как тяжелый каменный пласт.

Американский отряд разбил лагерь у самого подножия красных скал, заняв единственную стратегическую точку — каменистый уступ прямо у источника, который питал всю стоянку мохаве. Синие мундиры действовали быстро, с бездушным армейским характером. Солдат было много — регулярная рота в сто сорок сабель. Они выставили заграждения, наспех вбили в сухую землю тяжелые деревянные колы и привязали коней. Больше полутора сотен кавалерийских лошадей и вьючных мулов мгновенно заполнили каньон фырканьем, топотом и запахом пота. Животные яростно поглощали скудную прибрежную траву, копыта втаптывали в грязь чистую воду. Но главным ударом стало то, что по приказу командира солдаты уже начали открыто готовиться к блокаде: они сгружали у русла тяжелые мешки с песком и стаскивали к воде поваленные бревна. Офицер наглядно демонстрировал, что готов в любой момент полностью перекрыть русло, лишив племя жизненно важного ресурса, если вожди откажутся подписать бумагу.

Весь лагерь мохаве замер в немой, сковывающей неподвижности, наблюдая за действиями чужаков сквозь камышовые навесы вигвамов. Привычный ритм их жизни рушился. Тревога стихии мгновенно передалась животным: привязанные индейские пони испуганно хрипели, прядая ушами и вжимаясь в скалы от резкого запаха чужих армейских коней, а лагерные псы, поджав хвосты, глухо рычали, прячась за циновки у входов. Старейшины племени с багровыми от гнева лицами неподвижно сидели на коленях в пыли, а испуганные женщины тревожно переглядывались, уводя детей вглубь навесов и вглядываясь в очертания армейского лагеря с тяжелым предчувствием беды. Каньон постепенно превращался в раскаленный капкан.

Халъя наблюдал за ними сверху, сжимая в руке легкое охотничье копье. Его гордость бунтовала против этой наглой, молчаливой осады. Когда один из рядовых грубо, наотмашь оттолкнул старейшину племени, пытавшегося набрать воды в глиняный кувшин, юноша не выдержал. Его разум, заклинивший от ярости, отключил страх. Он стремительно спустился вниз, к источнику.

Офицер заметил движение. Он стоял у самой кромки ручья. Синий суконный мундир покрывала серая дорожная пыль, а растрепанные ветром волосы падали на глаза. В его голове в этот момент не было ни капли величия — лишь тяжелое раздражение и вязкая, душная скука от пребывания в этой глуши.

«Чертовы дикари, — лениво думал он, сплевывая под ноги желтую табачную слюну. — Грязный скот, прыгающий вокруг костров. Какого дьявола правительство возится с ними, выписывая эти сраные бумаги о переселении?»

Офицер грезил совсем о другом. Его мысли крутились вокруг золотых приисков, карт и приграничных борделей Сент-Луиса. Он подсчитывал в уме, сколько центов за акр ему перепадет от крупных земельных синдикатов и горнодобывающих компаний, если он окончательно очистит этот каньон от краснокожих. В этих людях он видел лишь досадную помеху на пути к своим деньгам и дешевому алкоголю. Плевать на их священную воду. Земля принадлежит тому, у кого в руках свинец и порох. Настоящий хозяин здесь он.

Его солдаты беспрекословно выполняли приказы, но Офицер знал: за спиной его ненавидят. В лицо ему угодливо улыбались, ловя каждое слово в надежде получить лишнюю порцию виски или легкую смену на часах, но за глаза сержанты называли его помятым псом и лихим ублюдком, готовым удавить за грош. Многие подчиненные не понимали его излишнюю жестокость. Им казалось, что командир просто пытается что-то доказать на публику, ведь реальной военной необходимости в казнях и пытках не было. Напрямую, конечно, никто не решался перечить его воле. Офицер чувствовал эту фальшь, и она лишь сильнее распаляла его злость. Ему хотелось ломать, крушить и подчинять.

Одним отрывистым движением Офицер сорвал с плеча тяжелый карабин и взвел затвор, направляя дуло прямо в грудь Халъи. Между ними оставалось не больше пяти шагов. Секунда — и свинец пробил бы легкие юноши. Офицер уже предвкушал, как этот наглый дикарь рухнет в пыль. Юноша мгновенно оцепенел, его пальцы крепко сжали древко копья, а внутри закипал комок ярости, зажатый в тиски контроля.

Но выстрел не прозвучал.

Из тени ближайшего вигвама вылетела женщина — стремительная и яростная, как пантера. Это была Ньяха — его мать. Её смуглое лицо было напряжено, а темные глаза горели первобытным, яростным огнем. Подчиняясь животному материнскому инстинкту, она на полной скорости врезалась в пространство между дулом карабина и своим сыном. Эту сокрушительную, пугающую сцену, затаив дыхание, наблюдали десятки соплеменников из лагеря и выстроившиеся в оцепление солдаты — вся переговорная площадка у плотины превратилась в звенящий, застывший театр.

Офицер невольно сделал полшага назад, окинув её быстрым, оценивающим взглядом. Перед ним стояла дикарка, но в её облике сквозила ослепительная, пугающая красота, чуждая европейским канонам. Чуть раскосые, глубокие карие глаза, смоляные жесткие волосы, перехваченные кожаным шнурком, и гордая осанка. Её простая одежда из мягкой оленьей кожи не скрывала сильных, литых ног и гибких рук. Ткань на груди была расшита костяными бусинами и речными раковинами, которые мерно вздымались в такт её рваному дыханию. От нее пахло маслянистым диким подсолнечником, прохладной свежестью речного песка и терпким смолистым креозотом. В этой женщине была пугающая порода и первозданная, дикая грация, сошедшая словно из другой, непостижимой эпохи. Офицер привык к покорности женщин в приграничных гарнизонах, но эта плоть дышала такой животной силой, что у него перехватило горло.

Ньяха встала вплотную к солдату, задвинув Халъю себе за спину. Она расправила руки, закрывая его своим телом, словно живая, непробиваемая стена. Её пальцы были судорожно сжаты, а тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. В этой позе не было покорности или мольбы. Это был чистый, абсолютный вызов.

Цинизм и отсутствие рамок всегда была особенным приемом таких завоевателей. Офицер презрительно сощурился. В мире этого жадного хищника всё окружающее пространство воспринималось как его личная законная территория, предел которой определялся только силой свинца. Но сквозь похотливый, грязный импульс Офицера вдруг пронзил мимолетный, суеверный страх перед этой женщиной. Её преданность сыну была силой совсем другого, высшего порядка, стоящей за гранью жизни и смерти.

Глядя прямо в черное дуло оружия на глазах у всего замершего племени, Ньяха начала быстро, гортанно бормотать фразу за фразой на языке мохаве:

— Ипач камот аха макав... Ньяхамот коэн... (Человек не может владеть рекой... Воду нельзя убить...)

Она шептала древнее заклинание защиты, и её мысль была кристально чистой: «Ты можешь забрать мою жизнь, белый пес, но тебе никогда не получить его душу. Мы — эта река, а реку нельзя расстрелять из ружей».