Мой тайный друг

Да чтоб этот Рома так увлекся фантастикой, что отправился на Луну. А то Дима его сам туда отправит. Первым же рейсом. И пенделем. Это наверняка войдет в историю.

Накрыло его в тот день так, что он вдруг глухо, сам себе удивившись, обронил в холодный предгрозовой воздух:

– А хочешь, я с тобой туда схожу?

– Втроем?

– Ну да, скажем Дят… Ромке, что я твой ручной котик. На улице меня подобрала, – фыркнул Дима. Идея тут же показалась ему абсурдной – как он в самом деле с ними втроем под одним зонтиком пойдет? Позорище. – Ладно, Ась, иди.

Дождь размывал небо серой акварелью, обрушившейся на землю холодной сыростью. Дима прижался спиной к стволу дерева, ощутив, как холод пробрался под толстовку и ощетинился иглами в грудной клетке. Это чувство было так знакомо.

Так похоже на него, маленького балбеса, что сутками ждал маму у дверей дома, сидя на коврике и вглядываясь вдаль. И в дождь, и в холод, и в жару. А все потому, что когда-то мама ласково прошептала ему, еще неразумному ребенку:

– Сладкий, я съезжу к тете Наде и вернусь. Она заболела.

– Мам, а чемодан зачем?

– Так я на несколько дней. Может, придется задержаться.

И не вернулась. Собрала всю свою жизнь в этот маленький чемоданчик и исчезла на карте страны, оставшись далеким образом в его редких снах и на нескольких фотокарточках.

Дима обещал себе больше не быть таким. Но вот, пожалуйста. Подпирал дерево и смотрел, как вдали растворялся точеный силуэт в сером пальтишке и некрепко повязанном бордовом шарфике. И что-то внутри обрывалось. Рушилось. Так оглушительно, что он присел на корточки и закрыл лицо руками.

Это же ничего? Она же не отказывалась с ним дружить. У нее была своя жизнь. И ему в ней не было места.

– Ну, ты идешь или решил дерево до ночи подпирать, чтобы не упало?

– А?

Дима растерянно посмотрел на присевшую рядом Асю, маленькими пальчиками вцепившуюся за край его зеленой толстовки.

Сердце в груди пораженно замерло. Наверное, ему хотелось, чтобы его тоже вот так взяли и увели за собой. Чтобы она увела. И не отпускала.

– А что же Дятел?

Ася рассмеялась, а затем укоризненно нахмурилась и качнула головой. Что еще за прозвище?

– Я сказала Дятлову, что нашла во дворе раненого котенка и мне нужно отвезти его в ветклинику. У Ромы аллергия на шерсть.

Ася соврала? Он в любом случае не узнает, почему она тут, а не с ним. Почему ее холодные пальцы цеплялись за его толстовку и не отпускали. Но она вернулась. За ним.

– Просто замечательно, может, мне помяукать для убедительности?

– Ради приличия стоило бы. – Она серьезно кивнула, поднимаясь с земли.

Ну нет, приличным он точно быть не планировал. Потому что после ее возвращения в мозгу закоротило так, что здравый смысл исчез, не успев появиться. Грудь охватило нечто похожее на счастье.

– Ась, если попросишь, я помяукаю.

– И что мне это даст?

– Не знаю, может, тебе не хватает… ощущений.

– Если бы мне не хватало ощущений, я сейчас искала бы кошку, а не шла с тобой в книжный, Дим.

– А если на ушко?

– Ни за что! Даже не думай.

Когда Дима к ней приблизился, трепетно приобнимая за плечи и выдыхая в ухо, Ася забавно отшатнулась и сморщила красивый носик.

Может, он все-таки ее немного волновал?

Диму посетила эта мысль за секунду до того, как небо словно разошлось по шву и опрокинуло на них ледяной шквал воды. Ливень настиг внезапно, мир размыло с оглушительным ревом. Потонула старая каменная кладка, намокли крыши миниатюрных домиков, и Ася, вскрикнув, забежала под козырек.

– Замерзла?

Дима обеспокоенно взглянул на ее дрожащие плечики и стремительно синеющие губы, а затем резко стянул с себя толстовку. И так с ней и застыл, пряча лицо в мокрую ткань.

Черт. Под толстовкой-то ничего нет.

– Ты решил эксгибициониста скосплеить?

– Не смотри, – сконфуженно пробормотал он, отворачиваясь. Несмотря на холод и слякоть, щеки обожгло.

– Котов, ты решил, что от вида твоего… – Голос Аси стал на несколько тонов ниже – его глушил дождь, но Дима все равно слышал каждое слово. – Твоего, – повторила она сдавленно, точно ей воздуха не хватало, – обнаженного торса мне станет теплее?

– Ха-ха. – Дима выжал толстовку от дождевой влаги и судорожно сглотнул. Так странно было чувствовать на себе ее изучающий взгляд. – Вообще-то я хотел накрыть тебя толстовкой.

– Так она ведь тоже мокрая…

– Я ее выжал.

– А ты как?

– А я, знаешь ли…

Он что? Грелся от ее внимания, как кот под солнышком? Внимательный взгляд Аси оставлял невидимые ожоги на оголенных участках его кожи, а она даже не подозревала об этом. О чем она думала? Ей нравилось или она над ним смеялась? Все это не важно. Наверное. Главное, чтобы она не замерзла и не заболела.

– Закаляюсь.

Дима накинул ей на плечи толстовку, нервно откашливаясь. А там, в ее влажных волосах, запутался запах грозы, и от них тянуло свежестью и бурей. Касание почти невесомое, небрежное. Он завязал рукава толстовки у нее на груди и едва не отшатнулся, когда она с нежной улыбкой прошептала: «Спасибо».

– И что ты думаешь?

Дождь не закончился и спустя полчаса. Дима повернул голову к Асе и напряг каждую мышцу на руках и животе. Оцепенел словно статуя.

Пожалуйста, любуйся.

– О твоем новом хобби раздеваться в дождь?

– Нет, обо мне.

О прессе, Волгина. Что ты думаешь.

Он тут что, зря пыжится, как культурист на подиуме?

Ася удивленно выгнула бровь и задумчиво обвела его взглядом. Ее щеки привычно алели от холода, и выглядела она очень хорошенькой. Ей идет зеленый цвет. И его толстовка. Вот бы увидеть ее в ней.

– Я думаю, Котов, что ты очень добрый и… ненормальный. И я не могу отплатить тебе тем же.

– Ты о чем?

– О том, что не могу вернуть тебе толстовку, потому что и правда очень замерзла. Извини, ладно?

Ась, да забирай. Не жалко. Сердце тоже можешь оставить себе.

А на следующее утро в школе она поймала его на перемене. Мир вокруг растекался, дыхание замирало на потрескавшихся губах, а кожа горела, несмотря на то что коридоры продувал сквозной ветер.

Ася заметила его среди толпы школьников. Оглядевшись, она быстро пошла в его сторону и дернула за рюкзак. Потащила в сторону. Налицо все симптомы приступа тахикардии. Так они и оказались в темной и тесной кладовке, и Диме показалось, что он вот-вот воспламенится от такого поворота событий.

– Ась, это, конечно, неожиданно… – пробормотал он, прислонившись затылком к двери и не зная, куда деть руки.

Куда вообще их девать в подобных ситуациях? На талию, плечи… ниже? Или провести пальцами по ее волосам, чтобы сердце окончательно перестало биться от нежности и любви, что бушуют в нем?

– Котов, наклонись, – взволнованно прошептали ее губы, и он устремил на них уже поплывший взгляд.

К пятнадцати годам Дима вымахал, а Ася осталась все такой же тоненькой, маленькой. Хрупкой. Неудобно теперь с ним будет целоваться, наверное. Или что она там хочет сделать?

Ни о чем ином думать не выходило. Дима сполз ниже, вытянув ноги вперед и позволив ее прохладным пальчикам дотронуться до его лба.

– Ты горишь, – строго сказала Ася, смахнув его прилипшую челку.

– Тут очень жарко, обезьянка… такая обстановочка.

– Я серьезно, Котов.

Она приподнялась на носочки, а затем прижалась холодным лбом к его. Интересно, зачем? Это такие ласки или что? Он ни черта в этом не разбирается.

– Ты горячий.

– Спасибо, что заметила.

Дима расплылся в широкой улыбке, удивившись тому, что она не сказала этого ему вчера, когда глядела на него полуобнаженного, но подмечает сейчас, когда он полностью одет. Позднее зажигание?

А потом пришлось сквозь собственное разгоряченное дыхание, сердечные нарушения ритма и головокружение разобрать что-то про лихорадку. Про температуру и что ему нужно обратиться в медпункт. После чего Ася, так ничего с ним и не сделав, просто вышла из кладовки, позже настрочив ему из-за переживаний десяток сообщений.

Блеск.

А когда Ася пришла навестить его через пару дней в их проржавевший с дядей мир из стальных листов, холодных сквозняков и окон с пыльными толстыми стеклами, с парочкой железных кроватей с тонкими матрасами и вещами, висящими на стенах на крючках вместо картин, Дима решил попробовать снова.

Подруга держала в руках сколотую черную кружку с рисунком белого маленького кота. От нее пахло цветочным медом, баночка которого стояла на столе со скатертью в жирных пятнах. В карих глазах Аси отражался свет лампочки, она замотала его шею своим пушистым розовым шарфом, наклонившись к нему пару минут назад так близко, что Дима успел сосчитать родинки на ее щеках и уловить знакомое тепло, в которое хотелось укутаться вместо шарфа.

Когда он прислонился спиной к стене, усаживаясь на кровати, и обхватил ее тонкие пальчики, те показались ему горячими по сравнению с его, ледяными. От соприкосновения с ее нежной кожей он вздрогнул. В зрачках Аси все еще дрейфовал золотистыми искорками свет, а блеск на ее обкусанных губах не скрывал следы нервозности – мелкие трещинки.

На ее щеках вспыхнул румянец, когда Дима наклонился к ней и, словно ища спасение от бьющей лихорадки, прислонился к ее лбу, прерывисто дыша медом и ее любимым персиковым шампунем. А потом спустился ниже, задел кончик носа своим, неосознанно потершись о него, будто спрашивая. Моля.

Ася не отодвинулась. Но ее дыхание стало глубже, а взгляд потемнел, пока он искал ее губы в надежде ощутить их пьянящую мягкость.

Одно осторожное легкое касание.

Стены в комнате взорвались звуками, напоминающими взрывы салютов в ночном небе – только в его груди. Мир сжался до единственного мгновения, когда Ася вдруг прикусила его нижнюю губу.

В сердце зазвенела радость.

А спустя секунду краски померкли и мир стал замороженно-серым и пресным. Ася мягко отстранилась и, раскрасневшаяся, запыхавшаяся от нахлынувших чувств, качнула головой:

– Нельзя.

– Понял, подождем, пока пройдет эта дурацкая простуда.

Дима глухо рассмеялся, давясь кашлем, что распирал легкие и мешал нормально говорить. Накрыл ладонью рот, чувствуя себя преступником: передача микробов во время болезни – не лучшее решение. Если Ася тоже заболеет, он себе этого не простит.

– Нет, Дим, ты не понял.

В ее голосе мелькнули нотки печали, но он был твердым. Пальцы дрожали, все сильнее цепляясь в горячие бока кружки, пока он рисовал на тыльной стороне ее ладони линии.

– У тебя горячка, так что ложись. Еще не хватало, чтобы ты при мне откинулся.

– Мне кажется, я умираю от любви, Ась.

– Это пройдет. Подождем, пока спадет температура, герой-любовник.

– У меня это давно.

Дима шептал запальчиво, потолок и все вокруг вращалось, жар накатывал нестерпимым жжением в легких, сменив костяной холод, в котором каждое касание и взгляд чувствовались так остро, что было больно дышать.

– Тогда должно пройти, как с простудой, Дим. Я не могу ответить тебе взаимностью. На кону репутация моей семьи. Я не принадлежу себе, ты же знаешь.

Ася принесла ему горькие таблетки, упрашивая проглотить их. Запив их остывшим чаем, Дима почувствовал на языке вкус меда, и голова снова пошла кругом от воспоминаний о поцелуе. Сердце вновь запальчиво чиркнуло по ребрам, точно спичка, желая воспламениться и сгореть в этом пламени. Но он и так весь горел.

– Но… тебе… хотелось бы?

Принадлежать себе.

Быть с ним.

Делать, что хочется.

Дима задал вопрос вечность спустя, когда температура спала, а за окнами уже подкрадывалась немая ночь. Он лежал, закутанный в несколько одеял, света не было, вокруг царил мрак. Ему казалось, что он остался один.

Но перед тем как погрузиться в тьму нездорового сна, он почувствовал, как чьи-то теплые пальцы коснулись его лба и нежно смахнули кудряшки челки назад.

А затем – прикосновение мягких губ к своей щеке.

Если это ее ответ, он его запомнил.

А если сон – он не позволит себе поцеловать ее снова. Пока она сама не попросит.

Глава 3

Догонялки

– Как «что», обезьянка…

Когда пальцы Димы – горячие, сухие – опустились на ее приоткрытые губы, Ася изумленно распахнула глаза. Она была готова задохнуться от его близости. Кожу пекло так, что было почти больно, а он самым наглым образом вдруг улыбнулся и весело ей подмигнул.

– Ты сказала, что заплатишь. А мне как раз хотелось посмотреть шоу с твоим участием. Я тебе даже грим нанес. Развлечешь, принцесса?

Прелестно. Спасибо, мироздание, а то сама не догадалась бы, что Дима снова решил просто подшутить.

– Что ты…

Догадка всплыла в разуме едва уловимой искоркой, но ее хватило, чтобы, очнувшись от наваждения, дотронуться до своего лица и обнаружить, что оно чем-то перепачкано.

О боги. Это мука2!

Пока она умирала от волнения, Дима в открытую издевался.

– Так тебе гораздо лучше.

– Шут гороховый.

– Как и напарница. Как думаешь, уже можем устроить комедийное шоу или сначала надо порепетировать? Кстати, у тебя вот тут получились милые усики. Как у обезьянки.

Невозможный.

У обезьян нет усов, чтоб ты знал. А у котов есть. И она готова тебя за них оттаскать.

– Котов!

Ася подскочила к пакетику с мукой и опустила в него руки.

Держись, Котов. А лучше – беги.

– Даю тебе фору в три секунды.

– Да ты, видать, шутишь?

– Две.

– Догонялки в три часа ночи, Ась. Нет.

Дима отступил, примирительно подняв ладони со следами преступления – все белые, точно в снегу.

– Ты меня не заставишь, – выдохнул он, пряча улыбку за сдавленным смешком.

– Одна, – отрезала Ася тихим голосом, на миг дрогнувшим, но не от волнения, а предвкушения.

– Ладно, ты очаровашка. Признаю. Даже в муке.

Дима произнес это так, будто у него в горле что-то застряло, и осторожно взглянул на нее. В полумраке ее лица не разобрать, и Ася этому даже обрадовалась. Кожа покрылась мурашками от его слов. Жаль, что он не всерьез.

– Не сработает, Котик. – Ася недоверчиво качнула головой, а затем шепнула: – Беги.

И сорвалась с места, едва не уронив тапочку.

Дима страдальчески вздохнул. Он для этого был уже слишком взрослым, почти совершеннолетним, и не собирался поддаваться на провокации. Но все равно, заметив, как она несется на него, сделал несколько шагов назад, протестующе выставив руки вперед.

– Тоже мне взрослый, – протараторила Ася, задыхаясь от смеха, а затем забралась на стул и запрыгнула Диме на спину. Обхватив за шею, она начала пачкать его мукой. – Тебе всего семнадцать, Котик.

– Скоро восемнадцать.

– Еще скажи, что скоро на пенсию, – выдохнула она и едва не подавилась воздухом, когда ощутила, как его горячие пальцы обхватили ее оголенные бедра, не давая упасть.

Тело мгновенно стало ватным.

– Именно.

Даже во тьме Ася заметила его улыбку, и ироничная интонация в его голосе защекотала кожу. Дима посадил ее на край стола, переводя дыхание, и отстранился.

– Уже мечтаю печь печеньки в розовом фартучке, ворчать на современную молодежь и смотреть «Улицы разбитых фонарей».

– Ты и так все это делаешь, дедуля. К слову, в «Улицах» сюжеты явно для тех, кто хочет словить инфаркт, так что велика вероятность, что с твоим пенсионным возрастом все может закончиться плачевно.

– Тоже неплохо. Покатаюсь на скорой, как важная персона, под звуки сирены. Ты же придешь навестить старичка в больницу?

– Ага, принесу тебе апельсины. С таким-то здоровьем ведь мучное будет нельзя. И с печеньками придется завязать. У тебя постельный режим.

– Черт. – Дима состроил гримасу и отложил кепку в сторону, а затем смерил ее серьезным взглядом. – Почему для моего будущего ты выбираешь такие удручающие варианты?

Ася на секунду застыла.

– Хорошо, Дим, в своем уважаемом пенсионном возрасте ты будешь печь булочки в собственной пекарне, и за ними выстроится целая очередь, а я в первых рядах. – Ася кротко улыбнулась, представив их вместе в старости.

Было бы здорово пройти с ним этот путь до самого конца. А еще чтобы его мечты сбылись.

Но Котов вдруг как-то обреченно оперся руками о стол. Он тяжело вдыхал и выдыхал, словно ему не хватало воздуха. Словно она сказала что-то не то, дотронулась до чего-то сокровенного в его сердце.

Потревожила старую, едва затянувшуюся рану.

Глава 4

О мечтах

Нет, нет, нет. Пожалуйста.

И как она могла напомнить ему об этом? Как могла ткнуть острой кочергой едва горящие угольки в его сердце?

Ася помнила, как Дима – ему было лет девять – расставил руки и, остановившись у края скалы, крикнул надрывающимся голосом:

– Когда я вырасту, у меня будет своя пекарня! Дождись, пап! Ты будешь мной гордиться!

Тогда в их детских умах все было просто, желание могло стать осязаемым, стоило только прокричать о нем в волшебном месте. Тебя обязательно услышат. Ася тогда тоже в это верила, и сердце в ее груди билось гулко и часто. Ей хотелось, чтобы его мечта исполнилась.

В лучах холодного осеннего солнца Дима виделся ей неземным. Золото путалось в его кудряшках, подсвечивало загорелую кожу. В то мгновение весь он будто был пронизан светом. Надеждой. Искренней, наивной, еще такой ребячьей.

В тот день они договорились вместе загадать желание. Дима часто видел, как на этом месте взрослые, стоя на краю обрыва, просили о заветном, посылая мечты в бескрайнее бушующее море, в застывшее матовой голубизной небо. И это таинство напоминало ему маленькое чудо.

Он отошел в сторону, подбадривающе ей улыбнувшись, и Ася подошла к краю. Камешки под ботинками мелко задрожали и скатились вниз, затерявшись среди темных волн и торчащих валунов. Дыхание перехватило. В воздухе пахло прелой листвой и приближающейся грозой. Вдыхать его на высоте было больно, но Ася молчала.