Перед рассветом вечности 1

Последний оставшийся в моей руке пузырь вдруг вспыхнул алым, зловещим светом. Сознание начало отключаться, и на смену панике пришло неожиданное, всепоглощающее спокойствие. Такое полное, такое абсолютное, какого я не чувствовала никогда в жизни.

А в это время в реальности мое спящее тело лежало неподвижно на кровати, одеяло аккуратно подтянуто до груди. Чья-то теплая, знакомая рука нежно погладила щеку, отводя пряди волос со лба. Дыхание, до этого сбившееся и прерывистое, постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Человек, сидевший рядом, убрал руку. Он не уходил, просто продолжал сидеть в тишине, наблюдая за моим сном и безмолвно надеясь, что этот долгий, мучительный кошмар подходит к концу.

Глава 2: "Мир по разные стороны баррикады"

Раннее утро застелило небо Земфрая перламутровыми тонами. Лучи солнца, упрямые и нежные, пробивались сквозь разрывы в свинцовых тучах, золотя шпили замка и будя спящие цветы в саду. Бабочки, словко живые самоцветы, кружили в прихотливом танце над росистыми клумбами. Я отбросила шелковое одеяло и подошла к распахнутому окну, вдыхая свежий, прохладный воздух. Внизу слуги, точные и безмолвные, подстригали кусты, придавая им идеальную, сферическую форму. Один из них, заметив мое отражение в стекле, снял холщовую шапку и склонился в почтительном поклоне. Я ответила легким кивком и отошла от подоконника.

Медленные шаги привели меня к туалетному столику. В комнату, пропуская ворвавшийся из коридора солнечный луч, бесшумно вошла юная служанка. Я не могла вспомнить ее лица – оно было новым и чужим среди привычной дворцовой обстановки. Девушка помогла мне облачиться в платье из белого шелка, струящегося, как молоко. По моей просьбе волосы оставили распущенными, и я сама накинула на плечи полупрозрачную вуаль, похожую на утренний туман. Служанка удалилась за завтраком, а я, бросив взгляд в приоткрытую дверь, с легким уколом разочарования обнаружила, что в коридоре дежурят лишь безликие стражи в латах. Альберта нигде не было видно.

Усевшись за стол, я принялась ждать. Через несколько минут та же служанка вернулась, неся серебряный поднос. Блюда выглядели безупречно: свежие фрукты, теплые круассаны, янтарный мед и суп-пюре в фарфоровой чашке. Я поднесла ложку ко рту, но едва нежный крем коснулся языка, внутри все сжалось. Вкус был… чужим. Слишком приторным, с металлическим привкусом, словко в него подмешали горький миндаль.

– Помереть удумала, дура? – в висках прозвучал ледяной, безжалостный шепот. Голос был до боли знаком, но вынырнуть из глубин памяти ему было не суждено.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я схватила льняную салфетку и выплюнула ядовитую пищу. Взгляд метнулся к служанкам, застывшим у стены. Их лица, еще мгновение назад безмятежные, исказились. В глазах, обычно потупленных, плясали искры разочарования и… ненависти. Ложка с противным лязгом упала в тарелку. «Отравили. Как и сестер. Но почему еду не проверили? Где дегустатор?»

Мысленный голос, прервавший трапезу, был забыт в вихре ужаса. Я смотрела на чужих служанок и понимала: одна из них, а может, и все, причастны к этому. Обычно меня обслуживали другие, проверенные люди, и сразу же удалялись. Эти же оставались, их молчаливое присутствие стало давящим.

Глубокий вдох не принес облегчения – лишь усилил тошнотворную сладость на языке. Служанки не произнесли ни слова, но их тишина была красноречивее любых оправданий. Они наблюдали. И ждали.

Собрав остатки сил в кулак, я откинулась на спинку стула и крикнула так, что хрусталь на полках задрожал:

– Стража!

В тот самый миг, когда эхо моего крика еще не успело растаять в воздухе, Альберт уже мчался по коридору, позабыв о всякой придворной сдержанности. Он только что покинул кабинет короля, и его рука уже лежала на рукояти меча – инстинктивно, как у хищника, учуявшего кровь. Услышав мой голос, его пальцы сжали эфес так, что костяшки побелели, а по лицу, обычно непроницаемому, промчалась тень настоящего, животного страха. Он боялся потерять и меня – последнюю нить, связывающую его с исчезнувшим братом, с его долгом и честью.

Его шаг, уже быстрый, перешел в бег. Он, не церемонясь, расталкивал набегавших стражников, летел к моим покоям, как будто сам дьявол дышал ему в спину. Дверь с грохотом распахнулась, впуская его стремительную фигуру.

Его взгляд, острый, как клинок, за долю секунды оценил обстановку: служанки, прижавшиеся к стене и дрожащие мелкой дрожью; стол с нетронутым завтраком; ложка, брошенная у самого края; и я – сидящая, с салфеткой, прижатой ко рту, с широко распахнутыми от ужаса глазами. Он подошел ко мне, и его ладонь, теплая и твердая, легла мне на лоб, словно он пытался на ощупь определить масштаб беды.

– Всех в темницу! – его голос пророкотал, низкий и не оставляющий места для возражений. – Живо! И привести врача!

Это был не приказ, а удар грома. Стражники, не мешкая, схватили девушек, которые заверещали, запинаясь и пытаясь вырваться. Их крики быстро затихли за дверью. Двое других стражников бросились выполнять приказ, их шаги затихли в разных концах коридора.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Альберт убрал руку ото лба, и его взгляд, полный бездонной тревоги, приковался ко мне.

– Сколько вы съели? – спросил он, и его голос, обычно такой уверенный, предательски дрогнул. – У вас болит голова? Кружится? Вам тяжело дышать?

Я давно не видела его таким… живым. Таким сломленным от беспокойства.

– Я ничего не съела, – прошептала я, опуская глаза. – Только попробовала.

Голова слегка кружилась, подступала тошнота, но я не сказала об этом. Боялась добавить ему хоть каплю переживаний.

– Я рад, – он выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал виселицы.

Он выпрямился и отошел, давая пространство вошедшему врачу – старому дядюшке Декрону, чьи руки пахли травами и старостью. Осмотр был быстрым и деловитым. Врач подтвердил: мне ничего серьезного не грозит, лишь легкое недомогание и головная боль от нервного потрясения. Мне невероятно повезло – яд был настолько сильным и концентрированным, что его горький привкус выдал себя сразу.

Когда все утихомирилось, я попросила Альберта проводить меня в сад. Мы шли молча, и в голове у меня звенело от одной-единственной мысли: меня хотели убить. По-настоящему. Прямо в моих покоях.

В глубине сада, заросшего розами и жасмином, я увидела их – старые качели, висящие на могучем дубе. Я подбежала к ним и забралась на потрескавшуюся от времени доску. Все здесь было таким же, как в детстве, и в то же время другим. Ветвь, на которой они висели, казалась теперь недосягаемо высокой, а до земли я едва доставала кончиками туфель.

Альберт медленно обошел качели и встал сзади. Я почувствовала, как его рука легла на прохладную металлическую цепь, а его плечо почти коснулось моей спины, когда он наклонился.

– Вы позволите? – его голос прозвучал тихо и почтительно, словно он спрашивал разрешения прикоснуться к чему-то хрупкому и священному.

– Конечно, – я улыбнулась, и в этом простом слове было больше облегчения, чем во всех лекарствах дядюшки Декрона.

Его руки, сильные и надежные, мягко толкнули качели. Первый взлет был осторожным, пробным, будто он боялся причинить мне малейший дискомфорт. Но с каждым новым толчком амплитуда росла, и вскоре я уже летела вперед, навстречу солнцу, пробивавшемуся сквозь листву, а затем – назад, в сень прохладных ветвей. Воздух свистел в ушах, смывая остатки напряжения, а шелк платья развевался позади, словно вторые крылья.

Если бы не горький привкус страха на языке и не назойливые приступы легкого головокружения, я бы поклялась, что это самый безмятежный и прекрасный день за долгие месяцы. В этом ритмичном полете, в упругих толчках его рук была странная, исцеляющая магия.

Альберт не просто раскачивал качели. Он внимательно следил за мной, за тем, как развеваются мои волосы, за выражением моего лица. Его движения были полны бережной заботы. Он натягивал цепи, чувствуя их напряжение, и в самый подходящий момент отпускал, отправляя меня в невесомость, чтобы затем вновь поймать и мягко принять на себя мой вес при обратном движении. Это был танец – немой, полный доверия и безмолвного понимания.

И тогда я увидела это: на его обычно серьезном лице, озаренном отсветами солнца, проступила улыбка. Сначала робкая, лишь тронувшая уголки губ, а затем ставшая шире – искренней, облегченной. В эти мгновения с его плеч спала тяжесть долга, тревоги и постоянной бдительности. Он наконец-то позволил себе на миг расслабиться, и в его глазах, поднятых ко мне, я увидела не телохранителя, а просто человека – молодого парня, дарящего безмятежность и самому находящего в этом покой. И в этом простом моменте, среди запаха роз и шепота листьев, мир на мгновение перестал быть враждебным и сложным, а стал таким, каким он должен был быть – легким, светлым и полным тихой, ничем не омраченной радости.

Королевство Виос.

Дымящиеся руины столицы королевства Виос зияли, как свежая рана на теле земли. Наша армия, прорвав последние рубежи обороны, вклинилась в самое сердце города. Началась оккупация – методичная, безжалостная. Пока основные силы наводили порядок на улицах, элитный отряд, ведомый лично генералом, ворвался в королевскую цитадель.

Королевская семья, в панике пытавшаяся бежать через потайные ходы, была настигнута и схвачена. Теперь они стояли на коленях в центре некогда величественного бального зала, их руки скручены за спиной, а роскошные одежды запачканы пылью и страхом. Молодые бойцы в походной форме, с суровыми лицами, завершали последние формальности.

Операция, блестящая с тактической точки зрения, стоила слишком дорого. Генерал, молодой парень со светлыми волосами, теперь испачканными потом и засохшей кровью, отступил в сторону. Он тяжело рухнул на пол, бросив свой меч рядом. Клинок с неприятным лязгом ударился о мрамор, оставив на полированной поверхности очередную царапину.

Вокруг царила лихорадочная деятельность: люди в белых плащах-капюшонах, местами пропитанных алым, суетились, оказывая помощь раненым и конвоируя пленных. Воздух в огромном зале был густым и тяжелым, пахшим порохом, железом и смертью. На паркетном полу, впритык к причудливым мозаикам, лежали бездыханные тела в форме королевской стражи, их кровь растекалась темными, маслянистыми лужами.

Тяжелое, с хрипом дыхание генерала привлекло внимание одного из его людей. Мужчина постарше, с лицом, испещренным шрамами, скинул капюшон, открыв коротко стриженные седые волосы. Он приблизился и опустился на одно колено, его взгляд выхватил на плече молодого командира кровавое пятно, проступившее сквозь разорванную ткань мундира.

– Позвольте, генерал, – тихо сказал он, снимая окровавленную перчатку и протягивая руку, чтобы оценить повреждение.

Генерал резко, почти инстинктивно, ударил его по руке, отстраняя. В его глазах, уставших и потухших, не было благодарности – лишь стальная воля, заставляющая игнорировать собственную боль.

– Доложи ситуацию, – голос генерала прозвучал хрипло, сорванным шепотом, но в нем слышался неумолимый приказ.

– Все члены королевской семьи задержаны, генерал. Вся прислуга – тоже. Королевская гвардия… – старший боец на секунду замолчал, глотнув воздух, – …уничтожена при штурме.

– Я не слепой. Я все это вижу, – генерал резко провел ладонью по лицу, смазывая грязь и кровь. Его тон стал жестче, в нем зазвучала тревога, которую он тщетно пытался подавить. – Что с нашими?

Боец опустил взгляд. Он не смог выдержать пронзительного взгляда своего командира. Его плечи напряглись.

– Двое погибших, – наконец выдохнул он, и слова повисли в воздухе, тяжелые, как надгробия. – И… несколько раненых. Один тяжело.