Судьбаносная встреча

Екатерина Васильева

Судьбаносная встреча

Книга 2.

Глава 1.

Агония ожидания

Аэропорт был не вокзалом и не портом. Это было чистилище. Пространство, лишенное времени, где люди зависали между «было» и «будет», в мучительной неопределенности ожидания. И Арина чувствовала себя здесь не пассажиркой с чемоданом, а контрабандисткой, пытающейся пронести через строгий контроль самое незаконное и хрупкое – своё надломленное, перепачканное страхами «я».

Её старую жизнь она оставила у двери отдела кадров, подписав заявление. Её новая жизнь висела где-то впереди, в сизой дымке за стеклами панорамных окон, за которыми грузчики возили багаж. А здесь, в стерильном свете терминала, среди какофонии языков и плачущих детей, она была никем. Женщиной с одним чемоданом и билетом, ценность которого была выше стоимости всей её предыдущей жизни.

И этот парализующий страх нового старта накрыл её с головой, едва она переступила порог. До этого был адреналин решимости, злость на прошлое, сладкая горечь прощания. Теперь, когда действие закончилось и началось ожидание, наступила расплата. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

Вопросы, как злобные гномы, зашептали на ухо, пробиваясь сквозь гул толпы:

«Что, если ты ошиблась? Что, если всё это – лишь красивая иллюзия, созданная тоской и одиночеством?»

«Ты сожгла все мосты. У тебя нет работы, денег хватит на пару месяцев. Ты ставишь на кон ВСЁ. На одну карту. На ОДНОГО человека».

И самый страшный вопрос, от которого перехватывало дыхание:

«Что, если он разочаруется? Не в том романтичном призраке, что читал с ним Пастернака на рассвете, а в живой, дышащей, испуганной женщине с потрёпанным чемоданом и паникой в глазах? Что, если твой «рассвет» для него померкнет в суровом свете обыденности?»

Она судорожно, в который раз, полезла в сумку. Паспорт. Билет. Багажная квитанция. Всё на месте. Пальцы в кармане джинсов нашли и сжали гладкое, уже тёплое от прикосновений стекло синего глаза Фатимы. Её единственный талисман. «От сглаза», – сказал тогда Мехмет. От какого сглаза? От сглаза её собственной трусости?

Ей нужно было услышать его голос. Не сообщение, не текст. Голос. Чтобы он стал якорем, чтобы выдернул её из этого водоворота ужаса. Она отошла к холодной стене, достала телефон. Руки дрожали. Она набрала номер, прижала трубку к уху.

Гудки. Один. Два. Три. Сердце заколотилось в надежде. И вдруг – щелчок. И его голос, но не живой, а записанный, идеально выверенный, спокойный:

«Вы позвонили Мехмету. Я сейчас на уроке и не могу ответить. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только освобожусь. İyi günler!»

Его голос в голосовой почте прозвучал как эхо из другого, слишком идеального мира. Мира, где есть расписание уроков, где всё ясно и правильно. Где нет места панике в аэропорту. Это сообщение, которое она раньше находила милым, теперь отрезало её, как нож. Он был в своём мире, в мире слов и грамматики. А она – здесь, в чистилище, со своим чемоданом и своим всепоглощающим страхом.

Она опустила телефон, так и не начав говорить после сигнала. Вокруг неё кипела жизнь: встречали, целовались, смеялись. А она стояла, прислонившись к холодной стене, и оставалась наедине со своим ужасом. Он был больше её. Он заполнял всё пространство внутри, вытесняя воздух. Она сделала самый отчаянный шаг в своей жизни, и теперь этот шаг казался ей пропастью, в которую она уже падает, а спасительной руки Мехмета не было видно. Только голос на автоответчике. Идеальный, далёкий, недосягаемый.

***

Очередь на досмотр двигалась, как сонная гусеница. Арина, всё ещё погружённая в оцепенение своего ужаса, механически перекладывала вещи из сумки в серый пластиковый лоток: ноутбук, планшет, косметичка. Её пальцы, холодные и неловкие, не слушались. Нервы, натянутые как струны, звенели внутри тихим, невыносимым визгом.

И в этот момент, когда она потянулась за паспортом, лежавшим поверх самой сумки, случилось непоправимое. Её дрожащая рука не просто выронила тёмно-бордовую книжечку. Из внутреннего кармана паспорта, где она бережно хранила его, выскользнул маленький, пожелтевший от времени конвертик из-под семян. Он перевернулся в воздухе, и на грязный, исхоженный тысячами ног кафель, рядом с упавшим паспортом, высыпалось то, что было внутри.

Засохшая веточка жасмина.

То, что от неё осталось. Хрупкий, почерневший стебелёк и несколько сморщенных, почти превратившихся в пыль коричневых цветочков. Последний, хрупкий символ той Аланьи. Той ночи. Того запаха. Того обещания.

Арина замерла в ужасе. Всё её существо свела леденящая спазма. Она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть. Она только смотрела, как этот жалкий, дорогой прах лежит на полу, в луже чьей-то пролитой воды и грязи. Её мечта, её «беспричинность», её надежда – вот она, рассыпана, и сейчас её растопчет чья-то не глядящая нога в кроссовке или каблук. Это был знак. Дурной, окончательный знак. Она ошиблась. Она всё теряет.

И тут случилось чудо. Не замедленная съёмка, а резкое, точное движение. Мужская рука в рубашке из тончайшей льняной ткани, с матовым циферблатом дорогих часов на запястье, мелькнула в её поле зрения. Пальцы – длинные, уверенные – сначала ловко подхватили паспорт, не дав ему упасть в лужу. А затем, не раздумывая, тем же точным движением, словно подбирая алмазы, аккуратно собрали в ладонь рассыпавшиеся лепестки и сам хрупкий стебелёк. Всё это заняло две секунды.

Голос над ней прозвучал бархатно, с лёгкой, но не обидной насмешкой, и в нём сквозила нота чего-то до боли знакомого:

– Кажется, ты теряешь частичку себя, Арина. Будь осторожнее. В мире так мало осталось настоящих вещей.

Она медленно, преодолевая оцепенение, подняла глаза. Сначала она увидела дорогие кожаные броги*, затем безупречные брюки со стрелками, пояс от известного бренда, идеально сидящую рубашку с закатанными до локтей рукавами… И, наконец, лицо.

Перед ней стояло воплощение успеха, которого от неё всегда ждали. Того успеха, что измеряется не душевными порывами, а цифрами на счету, покроем костюма и уверенностью, исходящей от человека, как тепло от печки.

Максим.

Но это был не тот хулиганистый, долговязый мальчишка с вечно разбитой бровью и дерзким взглядом. Время и деньги отточили его, как алмаз. Его черты стали чёткими, взгляд – пронзительным и спокойным. От него веяло не юношеской бравадой, а непоколебимой силой.

*Броги (англ. brogues) – это обувь с декоративной перфорацией, которая может располагаться вдоль швов, на носках и задниках.

Однако улыбка… Улыбка была той самой. Чуть кривая, заговорщицкая, та, что заставляла когда-то ёкать сердце и краснеть щёки. Она была как пароль в общее прошлое.

Он не просто смотрел на неё с узнаванием. В его взгляде, скользнувшем по её лицу, задержавшемся на испуганных глазах, на простой одежде, читался живой, неподдельный интерес. И что-то ещё. Что-то острое, цепкое. Почти охотничий азарт. Как будто он, уставший от дорогих игрушек, вдруг наткнулся на что-то редкое, подлинное и забытое. На артефакт из той жизни, где чувства ещё что-то значили.

Он разжал ладонь, показав ей собранные остатки жасмина.

– Кажется, это важно? – спросил он, и в его голосе не было снисхождения. Было уважение к её тихой трагедии.

Арина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От одного этого жеста, от того, что он спас не паспорт, а этот жалкий прах её мечты, внутри что-то надломилось, и к горлу снова подступили предательские слёзы. Но теперь это были не только слёзы страха. Это была дикая, иррациональная благодарность. Он поймал то, что ускользало. В буквальном смысле.

***

Максим не дал ей опомниться, не позволил погрузиться обратно в пучину стыда и паники. Пока она ещё стояла, глядя на его ладонь с остатками жасмина, он уже действовал. Он вынул из кармана дорогой, тонкий платок (не бумажную салфетку), аккуратно завернул в него хрупкие лепестки и протянул ей, как дипломат, вручающий важный документ.

– Держи. Теперь в двойной защите, – сказал он, и его голос не допускал возражений. – А теперь – перекур. Вернее, перекур для меня и что-нибудь согревающее для тебя.

Он легко взял её под локоть, не грубо, но властно, и направил к ряду кофеен, минуя очередь на досмотр, как будто так и было задумано. Арина, всё ещё оглушённая, позволила вести себя.

У стойки он не спрашивал: «Что будешь?» Он просто обратился к бариста:

– Мятный чай для дамы, с мёдом, не крепкий. И двойной эспрессо для меня.

Затем повернулся к Арине, и в его глазах мелькнула искорка. – Кофе ты не любила. Говорила, он пахнет горелой правдой. Неужели изменилась?

Она покачала головой, поражённая, что он помнил такую ерунду спустя полтора десятка лет. Он помнил. Он заметил.

Они сели за высокий столик у окна. Максим отхлебнул свой кофе, изучая её поверх чашки. Он не задал ни одного банального вопроса. Вместо этого он констатировал, выстрелил прямо в цель, как снайпер:

– Похоже, ты совершаешь побег. Настоящий, с чемоданом в одну сторону. В моём деле я таких вижу за версту. По глазам. В них есть эта… смесь отчаяния и надежды.

Арина вздрогнула. Он видел её насквозь. Она потянулась к чашке, чтобы спрятать дрожь в руках.

– Я просто летю отдыхать, – слабо попыталась она парировать.

Он усмехнулся, мягко, но неотразимо.

– Отдыхать летят с подругами, с мужьями, с турпакетом «всё включено». А летят в одиночку, с таким взглядом, как у тебя, только по двум причинам. – Он сделал паузу для драматического эффекта. – Либо от чего-то бегут. Либо к кому-то летят. Или, что самое интересное, – и то, и другое одновременно. Так что, Арин? – Он наклонился чуть ближе, понизив голос. – Летишь одна? Смелый поступок. Или… отчаянный? В чём твоя ставка?

Его вопрос был как удар под дых. Точно в самое больное место. Она опустила глаза, не зная, что ответить. И тогда он, будто пожалев её, сменил тактику. Отступил, дал глоток воздуха.

– Ладно, не терзай себя. Я, если честно, сам беглец, – сказал он, откинувшись на спинку стула. Голос его стал приглушённым, усталым. – Лечу отдохнуть от людей, которые видят во мне только сумму на счету. От партнёров, которые улыбаются в лицо, а за спиной точат нож. От этой вечной игры, где любовь – это контракт, а дружба – инвестиция. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде вдруг появилась неподдельная горечь. – Мы, кажется, в одной лодке. Только ты, похоже, свою лодку сожгла. А я – просто на время сошёл с яхты.

Он создавал иллюзию общности. «Мы с тобой одной крови». Мы устали, мы ищем убежища, мы бежим от фальши. Его слова находили глухой, болезненный отклик в её душе. Она ведь и правда сожгла свою лодку. И тут, в чистилище аэропорта, он предлагал ей временный причал.

И тогда он запустил своё самое мощное оружие. Машину времени. Его лицо озарила тёплая, ностальгическая улыбка.

– Помнишь, как ты в десятом классе выиграла городскую олимпиаду по литературе? Все думали, это я тебе дал списать, потому что ты сидела за мной. А ты потом вышла к доске получать грамоту, вся красная, и сказала какую-то цитату из Достоевского… Я тогда с ума сходил. От гордости. И от злости, что это не я так могу.

Он говорил об этом с такой лёгкостью, с таким неподдельным теплом, что перед её глазами вставали те самые картинки: запах школьного коридора, волнение, его насмешливый взгляд с последней парты.

– А помнишь, как ты меня на спор обхитрила, что мы не пойдём на ту дурацкую дискотеку, а пойдём в парк на каток? Я был уверен, что выиграл. А ты оказалась хитрее. И когда я это понял, ты так улыбнулась… – Он замолчал, его взгляд стал далёким. – Эта улыбка. Секундная, лукавая, победная. Я за эту улыбку многое бы отдал сейчас. Чтобы увидеть её снова.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было лжи. Была тоска по чему-то настоящему, по тому времени, когда чувства были простыми и яркими. И по той девушке, которой она была. Он не просто вспоминал. Он воскрешал её. Ту Арину, которая была смелой, умной, которая могла его обхитрить и заставить сходить с ума. Ту, которую она сама давно похоронила под слоями офисной пыли и тоски. И под этим взглядом, под напором этих тёплых, живых воспоминаний, ей захотелось снова стать ею. Хоть на мгновение.

***

Чай оказался на удивление вкусным и действительно согревающим. Под его воздействием и под гипнотическим напором воспоминаний, напряжение в плечах Арины начало понемногу таять. Она даже позволила себе робкую улыбку, слушая историю о том, как Максим пытался списать у неё контрольную по химии и умудрился перепутать формулы так, что учительница едва не вызвала скорую, думая, что он изобрёл новый вид боевого отравляющего вещества.

Но расслабление было обманчивым. Максим, как искусный шахматист, сделал паузу, давая сопернику почувствовать ложную безопасность, а затем перешёл в новую атаку. Его вопросы сменили тональность. Из тёплых и ностальгических они стали тоньше, острее, опаснее.

– Значит, всё-таки «просто отдохнуть»? – переспросил он, ловко подхватив её раннюю, неловкую фразу. Его взгляд, ещё секунду назад смеющийся, теперь стал изучающим, аналитическим. – Люди, Арин, не бросают работу, квартиру и всю налаженную жизнь в октябре, чтобы махнуть в сезонную Турцию в полном одиночестве «просто так». Так не бывает. – Он отпил кофе, не сводя с неё глаз. – За каждым таким полётом стоит история. Грустная, весёлая, романтичная… Или… – он сделал театральную паузу, – кто-то? Там ждёт?

Вопрос прозвучал как выстрел. Прямо, без предупреждения. Арина вздрогнула, точно её хлестнули по щеке. В глазах её мелькнула паника, которую невозможно было скрыть. Она открыла рот, чтобы что-то сказать – солгать, отшутиться, – но слова застряли в горле комом. Она лишь беспомощно отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает её щёки.

Максим наблюдал за её реакцией секунду-другую. И вдруг его выражение лица смягчилось. Он отвёл взгляд, будто давая ей передышку, будто пожалев, что зашёл слишком далеко.

– Ладно, ладно, не терзайся, – сказал он, и в его голосе снова зазвучали снисходительные, почти отеческие нотки. – Не отвечай. Твои секреты при тебе. – Он положил локти на стол и сложил пальцы домиком. – Просто запомни одну вещь. Прошлое – это не всегда то, от чего бегут. Иногда это единственное, что у тебя есть. То, что может дать опору, когда всё остальное шатается под ногами.

Он произнёс это с такой убеждённостью, словно это была аксиома, выстраданная им лично. И в этот момент его слова нашли в ней отклик. Её настоящее было зыбким и страшным. А прошлое с ним… оно было таким тёплым, таким простым, таким понятным.

Максим выждал паузу, чтобы его слова осели, а затем совершил следующий, кажущийся спонтанным, но на самом деле безупречно выверенный ход. Он достал из внутреннего кармана пиджака не бумажник, а тонкий серебряный портсигар. Открыл его. Там лежало несколько сигарет и… маленькая стопка визиток. Они были необычными – из плотного, чуть шершавого картона, с тиснением, без лишних деталей. Только имя – Максим Волков – и номер телефона. Ни должности, ни названия компании. Номер был российским, но с кодом, обозначающим премиум-линию.

Он извлёк одну визитку, подержал её в пальцах, будто взвешивая, а затем протянул через стол.

– Вот, – сказал он просто. – На всякий непредвиденный случай. Если там, в тепле и пальмах, станет сложно. Или одиноко. Или просто захочется услышать голос соотечественника, который не будет лезть в душу. – Он улыбнулся своей кривой, обезоруживающей улыбкой. – Старые друзья должны выручать. Это неписаное правило. И я свои правила не нарушаю.

Визитка лежала на столе между ними, как пропуск в параллельную реальность. Реальность, где её проблемы могут быть решены одним звонком. Где есть сильное плечо, которое помнит, какой она была в шестнадцать. Где не нужно никому ничего доказывать.

Арина медленно, почти нехотя, взяла прямоугольник картона. Он был тяжёлым, солидным в пальцах. Она не смотрела на номер. Она смотрела на его имя, отлитое в тёмно-сером цвете. Максим Волков. Не «Макс», как тогда, а полное, взрослое имя. Имя человека, который уже не просил. Он предлагал. И в этом предложении, таком галантном на поверхности, уже чувствовалась твёрдая, неумолимая сила. И первый, едва уловимый тревожный звоночек прозвенел где-то на задворках её сознания, но был тут же заглушён волной облегчения от того, что она не одна.

***

Объявили посадку на их рейс. Арина, всё ещё держа в руке ту тяжёлую визитку, судорожно полезла в сумку за посадочным талоном. Её мир, который минуту назад казался таким зыбким, обрёл призрачные, но осязаемые очертания: визитка в одной руке, талон в другой, и этот странный, уверенный человек рядом.

Они направились к гейту. Максим шёл чуть впереди, его осанка, походка – всё говорило о человеке, для которого пространство подстраивается само. Он не пробивался сквозь толпу, толпа расступалась перед ним, уступая дорогу по необъяснимому, животному чутью.

Подойдя к стойке регистрации на выход, Арина протянула свой распечатанный талон с QR-кодом. Смуглый молодой сотрудник авиакомпании считал код, кивнул: «Добро пожаловать на борт, госпожа…» – он посмотрел на экран, – «…Соколова. Проходите».

Арина сделала шаг в сторону, ожидая, что Максим сейчас предъявит свой билет. Но он не спешил. Он стоял, легко облокотившись на стойку, и смотрел куда-то поверх голов стюардесс. В этот момент к ним подошла старшая стюардесса, женщина лет сорока с безупречным макияжем и лёгкой, профессиональной улыбкой. Её взгляд скользнул по Арине и остановился на Максиме. И её улыбка изменилась. Она не стала шире, но в ней появилось что-то – почтение, признание.

Максим едва заметно, почти незаметным движением подбородка, кивнул ей. Не как знакомой, а как подчинённой. Или как очень важному клиенту. Стюардесса ответила почтительным, еле уловимым полупоклоном, больше наклоном головы, и её взгляд на секунду встретился с его. В этой молчаливой сцене, длившейся не более двух секунд, был целый диалог.

Только после этого Максим, не глядя, протянул свою посадочную талон-карту. Не бумажку, а премиальную пластиковую карту бизнес-класса. Стюардесса взяла её, даже не проверяя, и тут же вернула.

– Добро пожаловать на борт, господин Волков. Для вас всё готово.

– Спасибо, Лейла, – кивнул он, называя её по имени.

И только тогда он обернулся к Арине, и на его лице снова расцвела та самая, лёгкая, дружеская улыбка. Он развёл руками в театральном, чуть усталом жесте.

– Ну что, капитулируем перед очевидным? Похоже, судьба сегодня решила не отпускать нас друг от друга. Один рейс. Какие шансы?

Он произнёс это так естественно, с такой лёгкой иронией над «судьбой», что это должно было звучать как милая шутка. Но Арина только что видела этот немой обмен. Она видела, как его простой кивок заставил опытную стюардессу почти склонить голову. В её сознании, уже перегруженном эмоциями, мелькнула холодная, отчётливая мысль: «Случайность? Он мог подстроить и не такое. Он кивнул – и она поклонилась. Что ещё он может подстроить?»

Мысль была неприятной, колючей. Она нарушала романтику «случайной встречи». Она намекала на расчёт, на власть, на деньги, которые могут купить не только виллу, но и место в самолёте рядом с нужным человеком.

Но страх – великий размыватель границ. Волна облегчения от того, что она не одна, что кто-то сильный и знакомый взял на себя хлопоты этой встречи (пусть и подстроенной), оказалась сильнее. Эта мысль, как щепка в бурном потоке, потонула, унесённая чувством безопасности, которое он излучал.

Ей было страшно лететь одной. Страшно встречаться со своей новой жизнью лицом к лицу. А он предлагал отсрочку. Красивую, комфортную, пахнущую дорогим парфюмом и деньгами отсрочку. И кто, в конце концов, мог сказать, что это не судьба? Разве не судьба, что он появился именно тогда, когда она роняла свой паспорт и последнюю надежду в виде засохшего жасмина?

Она выдавила в ответ слабую улыбку.

– Похоже на то, – тихо согласилась она.

– Тогда пойдём, – сказал Максим, снова взяв её под локоть, на этот раз более уверенно, как будто получил негласное право. – Может, ещё успеем выпить по бокалу шампанского до взлёта. Чтобы проводить старую жизнь как положено.

И он повёл её по коридору к самолёту, а Арина шла рядом, чувствуя смесь странного успокоения и смутной, глубокой тревоги, которая теперь тихо пульсировала где-то в основании позвоночника, не заглушаемая больше ни чаем, ни ностальгией, ни его обаянием.

***

Арина ступила на трап, и её охватило двойственное, почти шизофреническое чувство. С одной стороны – панический страх перед будущим, который клокотал в ней с самого утра, будто бы отступил, усмиренный бархатным баритоном Максима и его непоколебимой уверенностью. Он растворил её одиночество в аэропорту, взял под руку и теперь, пропуская вперёд в узком проходе салона, казался не просто случайным спутником, а личным телохранителем от её же собственных мыслей.

Он уже успел, будто невзначай, обронить пару фраз, которые повисли в воздухе между ними, тяжелые и манящие, как спелые фрукты:

– У меня там, кстати, пара вилл простаивает. На первой береговой линии. Надо будет тебе одну показать – вид такой, что дух захватывает.

И, чуть позже, с лёгкой, дружеской ухмылкой:

– Скучать в одиночестве – преступление. Я не допущу. Я в Аланье как рыба в воде, все знаю, везде свои люди.

Эти слова были не предложениями, а констатацией фактов. Он не спрашивал. Он информировал. И в этом был гипнотический покой. От неё больше ничего не требовалось. Ни решений, ни планов. Только согласие плыть по течению, которое он уже настроил в свою пользу.

Арина устроилась у иллюминатора. Максим занял место рядом, откинув спинку с привычной небрежностью человека, летающего чаще, чем ездящего на такси. Двигатели взревели, самолёт рванул с места, и земля за окном поплыла, а затем резко ринулась вниз. Она смотрела, как родной город, вся её прежняя жизнь, съёживалась до размеров игрушечного макета, а потом и вовсе растворилась в серой вате облаков.

Она вырвалась. Факт. Физически. Теперь её тело неслось со скоростью восемьсот километров в час к точке на карте, где её ждал Мехмет. Мехмет с его тихими уроками на рассвете, с его «беспричинностью», с его ожиданием той версии её, которая читала Пастернака у моря. Путь к нему был ясен, как математическая формула: приземлиться, найти его в толпе, утонуть в его объятиях, начать строить хрупкое, невероятное будущее на песке его мира.

Но теперь на этом, казалось бы, прямом пути возникла альтернативная развилка. Она сидела рядом с ней в дорогом пиджаке и пахла древесным парфюмом. Это был путь, который предлагал не будущее. Он предлагал настоящее. Не построенное на мечтах, а готовое, как под ключ. Комфортное. Лёгкое. Понятное. Оно не требовало от неё быть «носительницей рассвета» или ученицей. Оно требовало лишь одного – быть той самой Ариной из прошлого, которую он помнил и, кажется, всё ещё желал. Это был путь назад – к себе, но к той себе, которая уже была, которую не надо было заново открывать и за которую не надо было бороться.

И этот немой выбор, эта внутренняя развилка, начала терзать её уже сейчас, на высоте десяти километров. Страх перед прыжком в неизвестность с Мехметом и сладкое обещание знакомого, безопасного убежища с Максимом. Один путь требовал от неё силы и веры. Другой – лишь пассивного принятия.

Самолёт вышел на курс. Максим заказал у стюардессы виски и, ловя её взгляд, тихо спросил:

– Ну что, как ощущения, беглянка? Земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле?

Арина попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой.

– Да как-то… не по себе. Всё слишком быстро.

– Самое ценное в жизни и случается быстро, – философски заметил он, сделав глоток. – Главное – вовремя понять, что это оно. И не упустить.

Он говорил абстрактно, но его слова падали точно в почву её смятения. «Упустить» что? Мехмета? Или этот шанс на передышку, на лёгкость, которую он олицетворял?

Она отвернулась к иллюминатору. Внизу простиралась бескрайняя пелена облаков, ослепительно белых под солнцем. Чистый лист. Но куда поставить первую точку? Куда направить перо своей судьбы? К романтичной, но пугающей неизвестности? Или к комфортной, но, возможно, пустой определённости?

Выбор уже витал в салоне, перемешиваясь с запахом кофе и рециркулируемым воздухом. И Арина чувствовала его всем своим существом. Она сбежала от одного рабства. Но не стала ли она добровольной пленницей в новой, только что возникшей клетке – клетке соблазна и ностальгии?