Между двух огней

Он говорил не лекцией, а размышлениями вслух, будто приглашая её в свой мыслительный процесс.

– Вы никогда не думали, что ваша работа могла бы звучать по-другому? – вдруг спросил он. Не «кем вы работаете?», а именно так.

Арина задумалась.

– Я бухгалтер. Цифры. Они… везде одинаковые.

– Вот видите! – он оживился. – «Бухгалтер» – от немецкого «книговед». Скучно, сухо. А по-турецки это «muhasebeci», от арабского корня «hasaba» – подсчитывать, но также и «отчитываться», «давать отчёт». Чувствуете разную окраску? Немецкий вариант – о процессе. Наш – об ответственности. Даже ваша профессия в разных языках – разная.

Арина слушала, и её внутренний мир, прежде чёрно-белый и упорядоченный, начал наполняться новыми, непривычными красками.

– А вы, – он отхлебнул чаю, глядя на неё поверх стекла, – какое русское слово кажется вам самым красивым? Не самым полезным или точным. А именно красивым на вкус, на звук?

Вопрос застал её врасплох. Никто не спрашивал такого. Её смущение было таким явным, что она покраснела, но он ждал спокойно, с искренним интересом.

Она закрыла глаза, пытаясь отключиться от логики, позволить словам всплывать самим. И из глубин памяти, из детства, когда она читала сказки при свете ночника, всплыло оно.

– Сумрак, – выдохнула она почти шёпотом, открыв глаза. – Мне всегда нравилось это слово. Оно… шершавое и мягкое одновременно. Как бархат. И оно звучит ровно так, как то, что означает. Тихо, таинственно, синевато. Не темнота, не ночь. Именно сумрак.

Глаза Мехмета загорелись тем самым внутренним светом, который она заметила у фонтана.

– Великолепно, – прошептал он. – Совершенно. Alacakaranlık. По-турецки. Тоже красиво, но… слишком буквально. «Время, когда берут свет». А «сумрак»… да, в нём есть тайна. Спасибо, что поделились.

Он помолчал, глядя на первые огни города, зажигающиеся внизу.

– А для меня, – сказал он задумчиво, – одно из самых прекрасных русских слов – «беспричинность». Оно такое… свободное. В нём есть отказ от логики, от поиска оснований. Просто есть состояние – и всё. Никто не требует от него причин. В нашей культуре, в нашем языке, всё должно иметь причину, объяснение, часто – религиозное или социальное. А «беспричинность» – это как вздох облегчения. Можно просто быть. Можно просто чувствовать. Без вины и без оправданий.

Его слова прозвучали для Арины как откровение. Всю свою взрослую жизнь она искала причины и оправдания. Причины оставаться на нелюбимой работе, оправдания своему одиночеству, логичное объяснение каждой потраченной копейке. Идея «беспричинности» казалась запретной, пугающей и невероятно желанной.

– А можно просто… чувствовать? – тихо спросила она, больше саму себя.

– Иногда это единственное, что имеет смысл, – так же тихо ответил Мехмет.

Официант принёс счёт. Вечерняя прохлада спустилась с гор, смешавшись с тёплым дыханием моря. Их свидание-экскурсия в мир языка и чувств подошло к концу. Но Арина знала – он открыл для неё новую дверь. И за ней был не старый город, а целая вселенная.

***

Когда они вышли из кафе, ночь уже окончательно вступила в свои права, но это была не та тёмная, глухая ночь её родного города. Это была тёплая, бархатная, светящаяся ночь Алании. Узкие улочки освещали не уличные фонари, а тёплый жёлтый свет из окон домов, витрин лавок и бесчисленных огоньков на террасах ресторанчиков.

– Ну что, – сказал Мехмет, засунув руки в карманы джинсов. Он стоял, слегка склонив голову, и казалось, решал, какую из потайных дверей открыть для неё первой. – Показать вам непарадную Аланью? Ту, что не в путеводителях?

– А разве это законно? – улыбнулась Арина, чувствуя, как внутри рождается лёгкое, почти детское ожидание приключения.

– Для гида с дипломом филолога и преподавателя – всё законно, – с подчёркнутой серьёзностью ответил он, и в его глазах заплясали искорки. – Только придётся заплатить. Рассказами. О России, которую не показывают по телевизору. О вашем детстве. О чём угодно, кроме погоды и курса лиры.