Ложь тихой воды

Екатерина Куковерова

Ложь тихой воды

Теплый июльский день начался для Насти с судорожного, очень быстрого завтрака – стоя у холодильника, она залпом выпила йогурт прямо из бутылочки и откусила половину бутерброда, предварительно завернутого в пищевую пленку. Пустую упаковку и смятую пленку она швырнула в мусорное ведро, а липкие пальцы вытерла об джинсовые шорты. Затем она схватила наспех собранный рюкзак и, спотыкаясь о разбросанные кроссовки, выбежала на улицу, хлопнув дверью. Влажный, уже прогретый утренний воздух обнял ее. А в кармане шорт отчаянно вибрировал телефон, на экране которого уже висело несколько грозных сообщений: «ты где?», «сколько можно тебя ждать». Последнее, самое ядовитое, было от Лили: «Ты что, дура, красишься?».

Настя, запыхавшись, побежала к месту встречи с друзьями, ловя солнце ладонью, пробивавшееся сквозь листву. Компания еще вчера, смеясь до слез над какой-то глупостью, договорилась сегодня с утра пораньше пойти на озеро. На их секретное лесное, куда ходили с детства. Погода радовала, солнце припекало уже по-настоящему, по-летнему, и в воздухе висела сладкая пыльца с цветущих лип.

Беззаботные школьники проводили каникулы в свое удовольствие, закинув учебники и мысли о будущем на самую верхнюю полку. Это было их последнее еще детское лето – последнее, где главным экзаменом было доплыть до плота, а главным стрессом – внезапный летний ливень. В следующем году их ждал 11 класс. Репетиторы. Бесконечные тесты. Экзамены. А дальше – институт, разъезды по городам, взрослые заботы. Начиналась по-настоящему взрослая жизнь, пахнущая не речной водой и костром, а чем-то другим, пока незнакомым и тревожным. Но сегодня об этом думать не хотелось. Сегодня солнце жгло плечи, вода обещала быть теплой, а друзья – рядом.

Тропинка, петлявшая меж сосен, вывела их на знакомую поляну, вытоптанную до земли. Озеро лежало спокойное, зеркальное, лишь легкая рябь от утреннего ветерка серебрила поверхность. Воздух пах влажной землей, хвоей и той особой тишиной, что бывает только в глубине леса до полудня.

– Наконец-то! – крикнул Макс, первый заметив Настю. Он уже скинул футболку и стоял на берегу, похлопывая себя по прессу. – Мы уж думали, ты наконец-то решила стать блондинкой.

– Заткнись, дебил, – смахнув со лба мокрые от бега волосы, с улыбкой ответила Настя и пнула в его сторону сосновую шишку, – а где Ксюха? И Ваньки че-то нет?

– Ксюха еще со вчера не отвечает, я ей всю ночь написывала, наверное опять создает вокруг себя образ загадочности и подчеркнутой важности своей персоны. А Ванька дрыхнет, написал, что подойдет позже, – сказала Лиля и принялась за обустройство места отдыха.

Она уже расстилала на сухом пригорке огромное, видавшее виды покрывало в сине-белую клетку. Рядом стояла холщовая сумка с припасами: пакетами с чипсами, орешками и прочими снеками, бутылкой холодного кваса, сосиками и конечно же картошкой, которую заботливо еще дома завернула в фольгу, чтобы позже ее пожарить.

Дима методично складывал в кучу сухие ветки для костра – на вечер. Он верил в ритуалы и в то, что вечер у костра без запеченной картошки – не вечер вовсе. Увидев Настю, он бросил свою стратегически важную задачу и побежал к ней, чтобы поскорее обнять. И мир, только что сосредоточенный на дровах, перевернулся, сжался до точки – до её смеющихся глаз, до разлетающихся каштановых волос на ветру. Они столкнулись, и его объятие было слишком сильным, почти неловким, а её смех звонким и беззаботным. Он вдыхал запах её шампуня – яблоко и что-то цветочное – и чувствовал, как земля уходит из-под ног, но теперь уже по-настоящему. Так было всегда. С тех пор, как три месяца назад на школьном субботнике она протянула ему перчатку, которую он обронил, и сказала: «Вечно ты все роняешь, растяпа».

Первая любовь – это не взрывы фейерверков, как в кино. Это тихий перезвон в грудной клетке при каждом её появлении. Это паника от входящего сообщения и двадцать минут составления ответа из трёх слов. Это желание делиться всем подряд: скинуть песню, которая играла в наушниках, когда вспомнил о ней; показать смешного рыжего кота у подъезда; рассказать, как бесит задача по физике.

Их отношения были лоскутным одеялом из мимолётных прикосновений к рукам, совместных прогулов последних уроков, разговоров ни о чём и обо всём сразу на скамейке в парке. Он коллекционировал её взгляды: озорной, задумчивый, сочувствующий. Она хранила в телефоне его нелепые фотографии, где он корчил рожицы.

Были и тени. Жгучее, иррациональное чувство ревности, когда она слишком долго смеялась с кем-то другим. Глупая ссора из-за неверно истолкованной фразы, после которой мир казался чёрно-белым и пустым. И головокружительное, все исправляющее примирение, когда слова были уже не нужны, а нужны были только её рука в его руке и молчаливая договорённость идти вместе дальше.

– Эй, голубки, хватит обжиматься, море зовет, – с издевкой завопил Макс. Стягивая шорты, он побежал в озеро, продолжая выкрикивать никому непонятные междометия.

Тем временем Лиля скинула с себя легкий сарафан. На ней было неприлично маленькое бикини, едва прикрывавшее подростковую, еще слегка мальчишескую фигурку. Она подошла к кромке озера, и слегка боязливо потрогала воду кончиками пальцев.

– Класс, вода прелесть, очень теплая, – сказала Лиля и побежала вглубь, догоняя Макса.

Дима и Настя с трудом оторвались друг от друга и направились к покрывалу. Пока Максим с Лилей уже активно плескались в озере, брызгались и визжали от восторга, влюбленные неспешно скинули с себя футболки, шорты и держась за руки подошли к воде. Дима отпустил руку девушки и побежал в вводу, моментально превратившись из серьезного юноши в сумасбродного подростка. Чуть пробежав, он на секунду обернулся, крикнул: «Догоняй» и скрылся с головой под прозрачной гладью воды, и вынырнул почти на середине озера.

Настя заходила в воду по-тихоньку, медленно привыкая к утренней свежести озера. Вода обняла ее щиколотки, колени, бедра, и вот она уже поплыла, отталкиваясь от дна, чувствуя, как напряжение утренней спешки растворяется в прохладной глубине.

Они плавали к плотику – старой, посеревшей от времени деревянной конструкции, оставшейся тут с каких-то советских времен. Забирались на него, грелись на солнце, ныряли обратно. Спорили, кто дальше проплывет под водой. Бросались щепками и смеялись до колик.

Потом, мокрые и уставшие, они вылезли на берег. Завернулись в полотенца, устроились на покрывале. Достали чипсы. Заговорили ни о чем и обо всем сразу: о новом сериале, о дурацкой соседке Макса, которая ругалась из-за мяча, залетевшего в ее огород, о вчерашней вечерней тусовке у местного бара, обругали Ксюшу, которую считали той еще воображалой, но все-равно не представляли свою компанию без нее.

– Стасян, – так Лиля называла подругу, – пойдем со мной, а вы, – обращаясь к мальчишкам, – попробуйте все-таки вызвонить Ваньку и Ксюху, – скомандовала Лиля. Поднялась с покрывала и потащила Настю за руку.

Девчонки отряхнули руки от чипсов и направились в сторону дальних кустов.

Не успели они подойти к уже давно облюбованным ими зарослям, как Лиля углядела на земле что-то странное. Из-под куста выглядывала чья-то рука.

– Глянь, кто-то, кажется, вчера перегудел и остался дрыхнуть в наших кустах.

– Ага, даже не знаю порадоваться за него или посочувствовать, небось комары сожрали, – тихо хихикая ответила Настя.

Но, подойдя ближе тихий смешок девушек превратился в истошный вопль. В кустах лежал не перегулявший вчера повеса. Там лежало бездыханное тело их подруги. Той самой Ксюши, которую они с упоением 5 минут назад обсуждали у озера.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую листву, казался теперь неестественно ярким, выхватывая из полумрака под кустом жуткие детали.

Тело лежало неестественно, будто брошенное, одна рука заломилась за спину, другая – та самая, что они сначала увидели, – была выброшена вперед, пальцы впились во влажную землю, словно в последней попытке за что-то ухватиться. Ксюша была в той же светло-голубой футболке с принтом какой-то иностранной группы и в коротких джинсовых шортах, в которых девочки видели ее позавчера.

Но теперь футболка была запачкана грязью и чем-то темным, бурым, что растеклось от плеча к боку. Самое страшное было наверху. Голова была повернута к ним, и глаза – ее большие, карие, всегда такие выразительные глаза – были широко открыты. В них застыло не выражение ужаса, а пугающая пустота, остекленевший взгляд, уставившийся куда-то в небо сквозь переплетение веток. В них отражались клочки синевы, но не было в них ни жизни, ни мысли – только мертвенное, плоское сияние.

В каштановых, всегда ухоженных волосах, спутанных листьями и хвоей, зияла причина этой пустоты. На виске, чуть выше левой брови, была рваная, неглубокая, но страшная рана. Края ее выглядели неровными, будто от удара чем-то тупым и тяжелым. Из раны уже не сочилась, а давно застыла темная, почти черная кровь. Она запеклась густыми наплывами в волосах, растеклась тонкими ручейками по виску и щеке, смешалась с землей у лица. На бледной, почти фарфоровой коже, такой контрастной с темными пятнами, эта рана казалась чудовищным, кощунственным изъяном. Возле губ, всегда подведенных аккуратным блеском, теперь была бурая пена, подсохшая и растрескавшаяся.

Тишина вокруг, которую еще недавно девчонки нашли умиротворяющей, теперь давила, стала гробовой. В ней не было слышно даже жужжания насекомых, будто сама природа затаила дыхание перед этим неподвижным, ужасающим зрелищем. Запах хвои и влажной земли перебивал теперь другой, сладковато-приторный и металлический запах, который девушки не могли опознать, но от которого свело желудок.

Настя замерла, ее собственное дыхание остановилось где-то в горле, превратившись в короткий, хриплый свист. Лиля стояла рядом, ее рука, еще недавно тащившая Настю за собой, бессильно повисла в воздухе. Их только что розовые от солнца и смеха лица стали мертвенно-белыми, масками ужаса, на которых застыли их собственные, теперь живые и полные паники глаза, отражавшие неподвижный взгляд их подруги. Крик, вырвавшийся у них минуту назад, сменился ледяным, всепоглощающим молчанием. Они смотрели на Ксюшу, а Ксюша смотрела сквозь них в свое последнее, невидимое им небо.

Резкий, пронзительный крик, больше похожий на вопль раненого животного, разрезал лесную тишину. Он эхом отозвался в соснах, спугнул птиц, и казалось, на мгновение даже солнце померкло.

Дима и Макс, только что мирно жевавшие чипсы, вздрогнули и переглянулись. Следующая секунда – и они уже неслись через поляну, сбивая ногами папоротник, их сердца колотились где-то в горле.

– Насть! Лиль! – зычно крикнул Дима, но ответа не было, только этот леденящий душу, неумолкающий визг.

Они ворвались в кусты. И застыли.

Мир сузился до одной картины, настолько чужеродной и чудовищной, что мозг отказывался её принимать. Первое, что они увидели – Лилю, скорчившуюся на коленях у куста. Её тело судорожно содрогалось, её рвало, а звуки, которые она издавала, были ужаснее любых слов. Рядом, будто статуя, застыла Настя. Она стояла, вцепившись пальцами в собственные волосы, глаза невероятно широко раскрыты, и из её горла, без паузы, без передышки, лился тот самый непрерывный, душераздирающий крик. Он не был громким – скорее хриплым, выдыхаемым, как последний воздух из лопнувшей шины. И в нём была такая чистая, беспримесная животная паника, что у Макса по спине пробежали мурашки.

А потом их взгляд скользнул дальше, мимо подруг, в ту самую точку. В полумрак под раскидистым кустом. В знакомую светло-голубую футболку. В каштановые волосы, слипшиеся чем-то тёмным. В пустой, остекленевший взгляд, обращённый к небу.

У Димы дыхание перехватило. В глазах потемнело. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, а желудок сделал резкий, болезненный кульбит. Макс отшатнулся, будто получив физический удар в грудь. Его обычно самоуверенное, насмешливое выражение лица сменилось полной, беспомощной бледностью. Он протёр глаза ладонью, словно надеясь стереть кошмар, но картина не менялась.

Казалось, время остановилось, затягивая их в липкий, ужасный вакуум. Звук – крик Насти, хриплые рыдания Лили, собственное бешеное сердцебиение – словно доносился из-за толстого стекла.

И вдруг это стекло разбил голос Димы. Голос, который дрожал, но в нём пробивалась струнка решимости. Он словно очнулся от удара.

– Насть, хватит! – его голос прозвучал резко, почти как команда. Он шагнул к девушке, схватил её за плечи и сильно встряхнул. – Настя, молчи! Слышишь меня? Молчи!

Крик оборвался на полуслове, превратившись в судорожный, икающий всхлип. Настя смотрела на него невидящими, полными слёз глазами, её тело мелко тряслось.

– Макс, – Дима перевёл на друга тяжёлый, полный ответственности взгляд. – Макс, звони ментам. Быстро.

Макс кивнул, движения его были скованными, механическими. Он полез в карман наспех надетых шорт, руки предательски тряслись. С трудом выудил телефон, разблокировал. Его пальцы скользили по влажному от пота экрану.

Тем временем Дима, преодолевая собственное оцепенение и волну тошноты, взял за руку сначала Настю, потом подошёл к Лиле. Та всё ещё сидела на земле, обхватив себя руками, тихо постанывая. Её сарафан был испачкан.

– Вставай, Лиль, – голос его стал мягче, но не менее твёрдым. – Вставай, пошли. Нельзя тут. Пошли.

Он почти физически оттащил их от того места, от этого неподвижного взгляда в пустоту. Его объятья были сильными, почти грубыми, но именно эта грубая реальность прикосновения вырывала их из шока. Он повёл их назад, к покрывалу, не оглядываясь. Спиной он чувствовал тяжесть того, что осталось в кустах, и это чувство было почти осязаемым, давящим.

Они упали на сине-белую клетку, будто подкошенные. Настя, обхватив колени, беззвучно рыдала, уткнувшись лицом в коленки. Лиля лежала на боку, свернувшись калачиком, и смотрела в одну точку, её тело изредка вздрагивало. Дима сел между ними, положив руки им на спины, сам ещё не в силах прийти в себя. Он смотрел на озеро, которое всего полчаса назад было символом беззаботности. Теперь его зеркальная гладь казалась циничной и чужой.

На другом конце поляны, у кромки леса, похаживал Макс. Он говорил в телефон, и его голос, сначала сдавленный, постепенно набирал громкость и злость.

– Нет, вы чего, совсем тупые?! – выкрикнул он, и эхо донесло его слова до остальных. – Говорю вам, человек мёртвый! Труп! В кустах лежит! Какую ещё фамилию?! Вы сюда едьте! Да чё вы меня грузите про «точный адрес»?! Лес! Озеро Проклятое, или Чёртово, я хз как оно на картах! Да от посёлка километра три тропой!… – Он резко отключил вызов, подошел к ребятам и швырнул телефон на покрывало, как раскалённый уголь. Лицо его было искажено гримасой бессильной ярости. – Ну и тупорылая эта диспетчерша! Короче, сказала, далеко не отходить. Ждать. Кого-то направят.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, нелепым приговором. Ждать. Ждать здесь, в двухстах метрах от того, что было их подругой. Ждать, пока тишина, насекомые, этот сладковато-приторный запах, который теперь чудился даже здесь, не станут невыносимыми.

Солнце продолжало безмятежно печь. Оно освещало их брошенные вещи: недоеденные чипсы, бутылку с квасом, аккуратно сложенные Димой для вечера дрова. Оно играло бликами на спокойной воде, где они только что смеялись. Теперь этот свет казался нестерпимо ярким, выставляющим напоказ их беспомощность и ужас. Их последнее детское лето кончилось. Резко, окончательно и навсегда. И тикающие секунды ожидания полиции были лишь первыми шагами в новую, пугающую и уже необратимо взрослую реальность.

Музыка прорвалась сквозь сосновую чащу внезапно, как нахальный, незваный гость. Гулкий, искаженный эхом бас, поверх которого лился какой-то мажорный поп-трек. Звук приближался по тропинке, наступая на тишину, которая после крика и шока казалась священной.

Ребята вздрогнули, как от удара током. Дима поднял голову. Лиля перестала смотреть в никуда. Даже Настя притихла, её всхлипывания замерли.

– Ванька, – хрипло произнес Макс, и в его голосе было не облегчение, а какая-то новая, острая досада. – Дурак, выключил бы…

Из-за поворота, огибая сосну, появилась знакомая фигура. Ваня шел, слегка подтанцовывая, а в руке он нес свою предательски оравшую синюю колонку JBL. На его лице было беззаботное выражение человека, который опаздывает на лучшую в мире вечеринку. Он увидел их, замерших на покрывале, и широко улыбнулся, подняв свободную руку в приветственном жесте.

– Эй, чё такие скучные? Ксюха опять всем настроение испортила своим нытьём? – крикнул он, ещё не понимая, не чувствуя ледяную волну, исходящую от друзей.

Музыка гремела, заполняя собой всё – эту ужасную тишину, этот запах, эту невыносимую реальность. Она была настолько не к месту, что казалось кощунством.

– Выключи! – прохрипел Дима. Не крикнул, а именно прохрипел, и в его голосе была такая гнетущая тяжесть, что улыбка на лице Вани сползла мгновенно.

– Чего? – Ваня нахмурился, но рука всё же потянулась к колонке. Резкий щелчок – и музыка оборвалась. Наступившая тишина была теперь ещё глубже, ещё звонче. – Вы чего? Что случилось? Все лица белые.

Он подошёл ближе, и только теперь разглядел их по-настоящему. Настю, с красными, опухшими глазами. Лилю, с грязью на одежде и пустым взглядом. Макса, который не смотрел на него, а яростно ковырял палкой землю. Диму, чьё лицо было похоже на каменную маску.

– Народ? – голос Вани стал неуверенным, тревожным. Он поставил колонку на землю. – Где Ксюха? И что это вы…

– Вань, – перебил его Дима. Говорил он медленно, подбирая слова, которые не хотели складываться. – Там… в кустах. Она там.

– Кто? Ксюха? Что она, спит там, что ли? – Ваня попытался ухмыльнуться, но улыбка не получилась. Он почувствовал ледяной ком в животе.

– Не спит, – тихо, но чётко сказала Лиля. Её голос был чужим, монотонным. – Она не спит, Ваня. Она не дышит.

Ваня замер. Словно не понял. Потом медленно, очень медленно повернул голову в сторону тех дальних кустов. Его взгляд скользнул по неподвижным фигурам друзей, по их лицам, и наконец мозг, отчаянно сопротивляясь, сложил картинку. Белые лица. Слёзы. Грязь. Эта гробовая тишина вместо смеха.

– Ч… что? – выдохнул он. – Это… это не смешно. Прекратите дурака валять.

– Никто не валяет, – Макс поднял на него взгляд. Его глаза были колючими. – Там труп. Её труп. Видимо, убили. Мы уже вызвали полицию.

Слово «убили» прозвучало как выстрел. Ваня отшатнулся, будто от физического удара. Его лицо стало сначала алым, потом пепельно-серым. Он провёл рукой по волосам, сжал кулаки, разжал.

– Вы… вы серьёзно? – его голос сломался. Он смотрел на них, ища в их глазах хоть намёк на розыгрыш, но находил только шок, ужас и пустоту. – Показать… мне нужно… посмотреть…

– Не ходи, – резко встал Дима, перегородив ему дорогу. – Не надо. Ты не должен этого видеть. Никто не должен. Полиция скоро будет. Надо просто… ждать.

Но Ваня уже не слушал. Он отстранил Диму, не силой, а каким-то автоматическим движением, и сделал несколько шагов в сторону кустов. Его спина была напряжена, плечи подняты.

– Ваня, нет! – взвизгнула Настя, и её голос, сорванный и сиплый, заставил его замедлить шаг.

Он остановился в десяти метрах от того места, повернулся к ним. Его лицо было искажено страшной внутренней борьбой: неверие боролось с ужасающим пониманием.

– Но как?.. – прошептал он. – Вчера… вчера же всё было нормально. Мы переписывались… Она… – Он замолчал, глотая ком в горле. Потом медленно опустился на корточки, уткнувшись лицом в колени. Его плечи затряслись. Не от рыданий, а от какой-то сухой, беззвучной дрожи.

Теперь их было пятеро. Пятеро на ярком, солнечном покрывале, вокруг которого разбросаны припасы для пикника, который никогда не состоится. И шестая – там, в тени, в неподвижности, о которой они теперь знали. Музыка, принесённая Ваней, давно смолкла, но её эхо, казалось, всё ещё висело в воздухе – жалкий, глупый призрак той беззаботности, которая умерла здесь вместе с Ксюшей. А тикающие секунды ожидания стали ещё невыносимее, потому что к ужасу и шоку теперь добавилось осознание: их мир раскололся на «до» и «после» для ещё одного человека. И звонок полиции был лишь отсрочкой перед тем кошмаром, в который теперь неизбежно придётся погрузиться всем.

Ждать пришлось невыносимо долго. Каждая минута растягивалась в час. Солнце, двигаясь по небу, казалось, издевалось над ними, меняя тени, нагревая брошенные вещи. Они сидели в оцепенении, не в силах говорить, изредка перебрасываясь короткими, отрывистыми фразами. Ваня так и сидел на корточках, время от времени проводя руками по лицу. Тишину нарушали только далекие птичьи крики да навязчивый гул комаров, которые, казалось, почуяли беду и стали злее.

Наконец, со стороны тропинки донеслись новые звуки – не музыка, а тяжелые, неуклюжие шаги, хруст веток и низкие мужские голоса. Из леса вышли двое в полицейской форме, а за ними – человек в темном ветровом костюме, с сумкой в руке. Лица у всех были серьезные, сосредоточенные.

– Это вы вызывали? – спросил старший из полицейских, мужчина лет сорока с усталым, обветренным лицом (позже он представился капитаном Семёновым). Его взгляд быстро скользнул по бледным, испуганным лицам подростков, по разбросанному покрывалу, и устремился в сторону, куда показывали их застывшие взгляды. Он что-то понял сразу. – Где?

Макс молча указал рукой в сторону кустов. Капитан кивнул своему напарнику и человеку в ветровке – тому самому, кто оказался следователем, Петровым. – Никого туда не пускать. Вы, ребята, оставайтесь здесь. Никуда не уходите.

Они ушли в сторону кустов, и через мгновение оттуда послышались сдержанные переговоры по рации, щелчки фотоаппарата. Ребята сидели, как приговоренные, слушая эти чужие, деловые звуки, доносящиеся от тела их подруги. Это было почти хуже, чем тишина.

Следователь Петров, вернувшись к ребятам после осмотра тела, внутренне оценил ситуацию. Пять подростков в глубоком шоке, растерянные, их психика травмирована увиденным. Идеальные условия, – холодно промелькнуло у него в голове. Пока они не опомнились, не сговорились, не нашли поддержку в лице взрослых, можно выудить максимум сырых, неотредактированных эмоциональных реакций. Юридическая норма о допросе несовершеннолетних в присутствии педагога или законного представителя была ему хорошо известна. Но был и пункт о том, что в исключительных случаях, когда промедление может повлечь утрату доказательств, допрос возможен. А что, как не шок свидетелей, могущий вскоре смениться амнезией или навязанными кем-то установками, было таким «исключительным случаем»?

Он обменялся быстрым, почти незаметным взглядом с капитаном Семёновым. Тот, старый служака, чуть кивнул, нахмурившись. Он тоже понимал тонкую грань, но практика есть практика. Главное – не записывать официально, а «побеседовать».

– Ребята, – начал Петров, опускаясь на корточки перед ними, чтобы быть на одном уровне. Его голос потерял часть официальности, стал чуть более человечным, но в глазах оставалась стальная целеустремленность. – Я понимаю, вам тяжело. Очень тяжело. Но вы – единственные, кто может помочь Ксюше сейчас. Каждая минута на вес золота. Пока мы здесь разговариваем, тот, кто это сделал, может уничтожать следы, придумывать алиби. Давайте просто поговорим. Как есть. Пока свежи воспоминания. Потом, когда приедут ваши родители, мы всё оформим официально. Хорошо?

Это был мастерский ход. Он апеллировал к их чувству долга перед погибшей подругой, к желанию помочь, к чувству взрослой ответственности в этой чудовищной ситуации. И он работал.

Ребята, всё ещё оглушённые шоком, молча кивали. Им было не до юридических тонкостей. Им хотелось, чтобы этот кошмар поскорее закончился, а слова следователя звучали как путь к этому.

Петров достал из сумки блокнот и ручку. Не диктофон – это могло бы спугнуть. Просто блокнот.

– Давайте по порядку. Кто последним видел Ксюшу живой? И когда?

Тишина. Ребята переглянулись. Дима, как самый собранный, сделал усилие над собой.

– Вчера. Днём. Мы все… почти все, – он кивнул на Лилию и Настю, – гуляли в центре посёлка. У фонтана. Потом разошлись. Она… Ксюша сказала, что ей надо домой.

– Во сколько примерно?

– Четыре… может, пять дня, – неуверенно сказала Лиля. Её голос был слабым, но она старалась. – Она поссорилась с…

Лиля замолчала, бросив быстрый взгляд на Ваню.

– Со мной, – хрипло закончил Ваня, не поднимая головы. – Мы поссорились. Из-за ерунды.

– Из-за чего конкретно? – Петров не давил, просто констатировал.

– Я опоздал на встречу. На полчаса. У меня сломался велик. А она… она ненавидит, когда её ждут. Или когда её заставляют ждать. Начала кричать, что я не уважаю её время, что я как все… Ну, она такая была, – голос Вани дрогнул. – Я тоже вспылил. Сказал, что она слишком много о себе возомнила. Она развернулась и ушла. Это было… перед тем, как все разошлись.