Негород. Приёмыш

Екатерина Каменева

Негород. Приёмыш

Данный текст засекречен в связи с разглашением конфиденциальной информации СУОБМ. нач. СУОБМ по СПб и ЛенОбласти Шнайдер С.Р.

Контроль категорически не рекомендует данный текст к прочтению. Лисовский Р. Н.

Присвоить гриф “Совершенно Секретно” в связи с разглашением подробностей операций Бойцов города Санкт-Петербурга.

Координатор Бойцов по СПб и ЛО Горин А.И.

Координатор Бойцов по Северо-Западу Кочетков Д.Н.

Глава 1. Мечты и реальность

Переехать в Питер Ланка хотела лет с тринадцати. Отец неизменно отказывался, утверждая, что ему Петербурга в жизни по самые гланды хватило и хватает сейчас. Брат поднимал бровь и говорил, что Яна Карловича Питер достал ещё больше, а без наставника и начальника он никуда на ПМЖ в ближайшее время не поедет. Потом старшие родственники хором заявляли, что пока они за нее отвечают, то она сидит тут. Лис еще добавлял веское матерное слово в адрес школы с ее экскурсиями и радовался, что Лерку так не проняло.

Именно с той злополучной для учителей и очень увлекательной для всего класса школьной экскурсии все и началось. За неделю двое из самых противных одноклассников чем-то отравились, Лерка исчез в неизвестном направлении на пару дней, а Ланка влюбилась в город. Счастье длилось неделю, а потом каникулы закончились, пришлось уезжать и Лерку, к сожалению, учителя тоже нашли. Ланке всегда хотелось где-нибудь забыть эту ходячую неприятность, которую приходилось мужественно терпеть и подтягивать по математике. Всю дорогу домой Ланка обижалась на город за то, что он не дел куда-нибудь этого дурака, но быстро сменила гнев на милость.

Этой своей любовью и искренним непониманием, почему отец променял такой хороший Петербург на что-то другое она достала всех за три года так, что вся семья дружно послала ее после школы учиться на все четыре стороны и, возможно, в тот самый Петербург. Борька искренне заверил, что с нетерпением будет ждать на каникулах, но воссоединяйся уже, дорогая сестрица, со своим любимым городом и не трепи нервы. Отец, утирая пот со лба, заявил, что даже вникать не будет в то, в какое место она поступит и, главное в то, зачем ей это. Круче Борьки она все равно не отмочит. Ланка ещё тогда удивилась, что крутого в обычном психологе и санитаре, пусть его и привлекает к работе местный следственный отдел, но в ответ получила только загадочную улыбку.

Вот за это она папу любила: он считал, что его дети со своей жизнью сами разберутся. Всегда просил только не лупить никого портфелем по голове, не драться и не лезть на рожон. На это Ланка презрительно фыркала, что драка это для слабаков, а она действует более тонкими и умными методами. Отец вздыхал, аккуратно выражал сомнение по поводу методов, но в жизнь не лез. Брат тоже был нелюбопытен: у него и без этого дел хватало, вечно пропадал то на одной работе, то на второй, а потом ещё и жениться собрался. Собственно Ланке того и надо было, чтобы родня не особенно за ней бдила. Меньше знают, крепче спят. Она подозревала, что против театрального института возражения будут как минимум у Борьки. Брат иногда был удивительно упрям. А так смело можно лететь навстречу мечте.

Потом неожиданно умер Егор, просто не проснулся и оставаться в родном городе оказалось совсем невыносимо. Она часто ловила себя на мысли, что ищет среди прохожих и мимохожих знакомое лицо. Ей снились кошмары и она просыпалась в слезах, ровно до того момента, когда не пришел Борька и не сидел ночь у ее постели, рассказывая сказки и байки. После этого исчезли страшные сны и всякое желание оставаться в родном городе.

Первую неделю Ланка ходила по улицам и набережным Санкт-Петербурга как шальная от опьяняющего ее восторга. Было ощущение будто ей руки свалились самые крупные манго с самой высокой пальмы.

Правда, когда эйфория схлынула, то выяснилось, что в городе мечты оказалось немного своеобразно: мокро, ветрено и не совсем так радужно, как рисовало воображение.

Учиться в институте было интересно, но при этом сложно. Причем, иногда Ланка выматывалась настолько, что когда садилась на окно в перерыве между парами, то могла случайно задремать от усталости и нервного перегруза. Приходилось просить однокурсников тормошить ее и разговаривать. Или просто ходить по коридору. Зато она изобрела новый тонизирующий напиток: шесть ложек растворимого кофе, шесть ложек сахара, заварить и разбавить большим количеством молока. Поднимал даже после бессонной ночи. Правда местный “вечный студент”, когда увидел, как она это себе заваривает, то обозвал ее “мечтой кардиолога” и пообещал дать ей по шее и вылил свежезаваренный напиток в раковины. Грозил жуткими карами, если ещё раз увидит. Не то, чтобы она думала, что этот напиток кулинарный шедевр, но можно же повежливее?

Большой город с непривычки оглушал, под окнами общежития постоянно кто-то орал, пел или ругался. В центре не было тихо примерно никогда, даже в восемь утра, когда сонная Ланка брела в институт, то на улице обязательно кто-то шатался. А из института можно было смело выйти в снимающийся фильм. На метро она ездить боялась, но ее компания предпочитала автобусам именно его. Поэтому спускаться в подземку все равно приходилось и даже изо всех сил стараться не вздрагивать при виде поезда. Нельзя же так сильно падать лицом во все, что под это лицо попало, причем на глазах у однокурсников, особенно если ты ещё и староста этого курса. Старостой она быть не хотела, само как-то получилось.

В общаге приходилось использовать тонкие методы воздействия гораздо чаще, чем хотелось и это бесило. После подсыпанного в еду слабительного ее полку в холодильнике стали обходить стороной. Визг соседки из душа после случайно взятого ланкиного шампуня Ланка слушала со злорадным удовлетворением. Оказывается хлорка чудесно провоцирует в людях музыкальность. Ей было не жалко шампуня, но она ненавидела, когда берут чужое без спросу.

Существенный минус был в том, что у соседок были свои какие-то порядки, в которые Ланка не вписывалась. Тумбочку не занимать, громко не дышать, домашнее задание вечером не делать. Пришлось перебазироваться на кухню, там вечерами, плавно перетекающими в ночь собиралась неплохая компания. Вечный студент, один скромный застенчивый поэт, карточный шулер, два гитариста, солист и басист, мечтающие стать большой рок-бандой и Ланка. Иногда они с вечным студентом, разогнав всех, болтали ночами обо всем и ни о чем до самого утра. Самое интересное, что Ланка так и не знала, как его зовут. На все вопросы он отмалчивался или просил назвать его как-нибудь или разражался монологом на тему, что имя всего лишь набор буквы, так что же в имени тебе моем?

От этих всех неприятностей и неурядиц иногда безумно хотелось сесть на ближайший поезд и уехать домой. Ну или хотя бы от души пожаловаться отцу или брату, от души наплевав на то, что это неспортивно, а она взрослая и самостоятельная личность. Нытиков Ланка не одобряла с детства, правда отец всегда говорил, что иногда лучше выговориться, чем держать в себе и случайно взорваться. Он придумывал сказки, про то, как затравленные и держащие негатив в себе люди превращались в жутких чудовищ.[1]Ланка послушно пугалась, но все равно скрытничала.

Весной стало чуть легче, в основном потому, что стало посветлее и потеплее и можно было часами пропадать на улице, возвращаясь в общежитие только под самый комендантский час. Домашние задания она предпочитала теперь делать в кофейне рядом с институтом. Там не трогали и иногда собиралась неплохая компания. Жизнь стремительно налаживалась слегка неочевидными путями.

Глава 2. Человек и его убежище

Если бы кто-нибудь додумался спросить Акселя кем он хочет стать, когда вырастет, то получил бы резкий и четкий ответ. Обычным. Просто обычным, ничего из себя не представляющим человеком, а ещё и соседей желательно таких же. Спасибо. Странности и чуждости он в своей жизни наелся полной ложкой. И чужих косых взглядов тоже.

Начать с того, что его семья сама по себе была пощечиной всему негородскому обществу. Где это видано, чтобы волчица из приличной, уважающей себя стаи нахамила вожаку и ушла в неизвестном направлении? Да ещё и вышла замуж за фея? Немыслимо. Мать не понимали, хоть и поговаривали, что не так все просто в ее истории, не шибко принимали, но уважали и признавали, что без нее не обойтись. Именно она могла найти все от потерянной пуговицы до сбежавшего кота. С ищейкой Айседорой старались лишний раз не ссориться. Берет недорого, не вредная, стая спускать с нее шкуру не приходит, правда и за нее не вписывается. А самое главное работу она выполняет честно и в срок, непонятно только почему связалась с этим крылатым аферистом.

В общине фей тоже было не все гладко. Феи гудели как рассерженные пчелы, когда Тэнни Золотое Крыло, подающий надежды менталист, известный гонщик[2] и отчаянный парень, внезапно ушел из большого спорта и клана, и поселился на отшибе. Да ещё и магазинчик магических амулетов завел. Торгует чем не попадя, да ещё почти постоянно ходит в человеческом размере. Правда ходили слухи, что плохим мальчиком он как был так и остался. И если прийти в лавку после заката, то там можно купить совершенно другие товары.

Версии родительского знакомства были всегда разные. По одной мать отца чуть не загрызла, по второй он ее от чего-то спас, по третьей вовсе нечто невероятное. Аксель не вникал.

На самого Акселя поначалу тоже смотрели косо, но потом привыкли. И, разумеется, об его появлении в этом доме тоже ходило много слухов. Тэнни на это смеялся и говорил, что все пустое, дураков не слушай. Человек для этого квартала был необычен просто самим фактом своим присутствия. В нелюдском квартале людей нет, люди дальше живут. Отношения с соседями у него сложились глубоко неприязненные. Хмурый, молчаливый и угрюмо зыркающий на всех, он не любил их, а они не любили его. Цветные, торчащие во все стороны волосы только добавляли излишнего внимания. В папе умер великий дизайнер и парикмахер. Причем помер настолько хорошо, что с последствиями агонии не смогла справиться ни одна цирюльня в округе. Несмотря на это все приемных родителей Аксель любил, правда относился к ним с изрядной долей иронии и чувства юмора .

Если говорить про окружающий его мир, то у него было два места вне дома, где он не чувствовал себя белой вороной, зелёной обезьяной на заборе или ещё каким-то экзотическим зверем. Работа и карман.

В “ Нейтральную полосу” его притащил отец ещё лет в тринадцать. После очередной драки и вопроса, почему его настолько не любит окрестная детвора и учителя. В школу он ходил как на каторгу, в местную в соседнем дворе. В человеческий квартал ездить было очень далеко и неудобно.

– Мы отщепенцы, Сель, так уж вышло. – Отец садится рядом, грустно качает головой и цокает языком, шевелит бесполезным в человеческом облике крылом. Аксель любит рассматривать эти крылья, разноцветные, похожие на стрекозиные, – Нас уважают, это верно, охотно пользуются нашими услугами, несомненно, но не понимают и не принимают. Мы странные. А в непонятное…

– Обязательно нужно кинуть камнем? – продолжает Аксель, потирая плечо. После этой стычки он впервые ревел прямо на улице как девчонка.

– Я этого не говорил. Дай угадаю, в школе ты тоже единственный человек? – Аксель хмуро кивнул. – кажется я знаю, чем тебе можно помочь, ну или хотя бы облегчить тебе жизнь. Ничего не бойся.

Хорошее предупреждение, а главное очень своевременное. Сначала в этом баре смотрели на них так же враждебно, как и все до них. Прилично струхнувший мальчишка только потом понял, что это было не на них обоих, а распространялось только на отца. А ещё Аксель хорошо заппомнил вздернутую бровь бармена презрительный взгляд, и ответный вопль родителя:

– Диего, уймись! Я знаю, что вы все пообещали мне выдернуть мне крылья и ноги, если я ещё раз тут появлюсь, но помогите мальцу. Он не причем. Дети за отцов не отвечают, особенно приемные.

Аксель смело выдержал чужой тяжёлый взгляд

– Дети, значит. Не отвечают, значит. – Бармен неопределенно пожал плечами, – Ох, Тэнни, долетаешься когда-нибудь. Ходят слухи…[3]

– Пусть обратно валят твои слухи. Кто-то помнится говорил, что принимает всех и не задает лишних вопросов? – отец неприятно ощерился. Зубы у фей острые, а Аксель за эти почти четыре года не замечал.

– Всех-всех, поэтому ты ещё жив, летучка, – проворчал волк у камина.

– Лётай отседова. Мальчишка пусть остается, потолкуем. – Аксель затравленно оглянулся на дверь, за которой скрылся отец, но к нему Диего[4] обращался вполне дружелюбно, – Ну, а ты что хочешь, малый?

– Спокойно жить и чтобы на меня не смотрели как на синюю собаку на заборе.

– Тут каждый сам себе синяя собака, – засмеялись с углового столика. – Забегай.

Сначала Аксель просто заходил после школы, наслаждаясь отсутствием агрессии и тем, что на него смотрели как на обычного подростка, а не так, как будто у него рог во лбу вырос и светится. Потом выяснилось, что там еще можно и послушать хорошую музыку и поговорить. Его учили метать ножи, подсовывали почитать хорошие книги и играли с ним в нарды. И с той поры Акселя оттуда было совершенно не вытащить.

Как то незаметно для себя он стал этому странному месту как будто сын полка. Хотя, официально, конечно, официантом и иногда барменом[5].

Второе убежище, в котором можно было отдохнуть от жизни совсем и от первого убежища в частности было заброшенным карманом. Пересечением Негорода и той, второй реальности, которую негородские жители называли первичной, а иногда и просто реальностью. Аксель, если честно, не очень в это вникал. Его интересовали только дом с книгами, работа и чтобы его не трогали. Говорили, что когда-то тут жила целая община пограничников и был среди них один знаменитый врач, который никогда не делал различия между людьми и не очень. Лечил всех, кто к нему обращался за помощью. Даже крыло отцовской тётке пришил раз так, что и незаметно было и летала она не хуже прежнего. А ещё говорили, что среди тамошних обитателей такие чудесные певцы и танцовщики были, что заслушаешься и засмотришься.

Потом что-то произошло и теперь в этот дворик наведывается только пара-тройка бывших завсегдатаев и залётные гости. Да, и то это неточно. Местные тоже потихонечку ходить перестали. Неинтересно. А вот для непонятного даже для себя парня это оказалось спасением. Он радовался каждой возможности прийти, сесть на лавку и закрыть глаза.

Иногда Аксель видел, как в окнах дома зажигается свет, но никогда не подглядывал и не за кем ее следил. В дом он никогда не заходил, может быть, и хотелось бы подойти поближе, но при приближении к подъездным дверям начинала зверски болеть голова, а перед глазами мелькали черные круги. Через пару попыток Аксель оставил это гиблое дело и держался от дверей подальше (особенно от фиолетовой), а вот дворе и на крыше неприятных ощущений никогда не было.

Он любил одиночество, а общения всегда хватало на работе и дома. Здесь было тихо, спокойно, как будто время замерло, никуда не двигается и привело рядом на край выкрашенной лавки. Он приходил сюда в любое свободное время, именно здесь он ощущал себя цельным. Родители иногда спрашивали, что он там делает, а ему было нечего ответить. Как объяснить, что есть в этом какое то волшебство: просто растягиваться на лавке и долго лежать, смотря на звёздное небо. Иногда сидел на крыше и тайком курил, припрятанные от родителей сигареты, а это тем более объяснять не хотелось.

Дома, особенно когда он был младше, ему пытались запрещать даже кончиком носа соваться в этот карман, но разве за ним уследишь? Аксель так любил берег свое личное пространство, что научился исчезать от мамы с ее острым нюхом и убегать из запертой комнаты, если ему это было нужно. Поэтому родители махнули на него кто крылом, кто лапой, ограничившись нотациями и ворчанием. Каждый раз повторялся один и тот же диалог.

– Опять в своем кармане был, – завидев Акселя ворчливо замечала мать, брезгливо морща нос, – Сколько раз повторять? Это опасно! Туда из реальности ходит пёс знает что. Лучше бы ты на работе ночевал, ей-лесу.

Аксель привычно бурчал что-то невнятное про то, что карман ему жизненно необходим. Для душевного равновесия и комфортной жизни. И даже, если кто туда и ходит, то к Акселю ни разу никто не подошел.

– Да пусть себе шастает, – отец уменьшается и взлетает над полом. Аксель тихо выдыхает в сторону, привычно ощущая поддержку. Именно отец был в этом доме тем, кто всегда выслушает, выпустит из угла и накормит запрещенными сластями вместо ужина.

– А вдруг…что-то пойдет не так? – мать всегда тревожно смотрит на отца, шумно вздыхает, нервно дергает специально для этого отросшим ухом.

На этом месте папа обычно вспоминал, что у него что-то взорвалось или случилось или пришла поставка и быстро удалялся, оставляя диалог болтаться в воздухе, а маму ругаться на то, что хитрый фей опять сбежал от ответственности.

Что вдруг? Что? Что ещё может пойти не так в жизни мальчика, у которого и так все наперекосяк. Он узнает, что он приемный? Сложно, конечно, догадаться. Просто невозможно. Мама-оборотень, папа-фея, а сын человек. Совершенно обычный человеческий человек с некоторыми странностями. Единственный в этом районе. Какие странности? Пустяки. Во-первых, он помнит себя только лет с десяти. Примерно. С памятью разобраться, конечно, хотелось, правда уже не так яро как в первые лет пять, но было бы неплохо. Во-вторых, умеет исчезать для любого существа и даже для предмета. Причем не только становиться невидимым, но и ничем не пахнуть и быть бесплотным. Можно просто пройти сквозь него и не заметить. Способность эта Акселю очень нравилась и пару раз спасла жизнь. А когда он придумал, что для стенки тоже можно исчезнуть, то и подарило свободу и в какой-то мере даже мечту. Его нет. Смотреть оказалось не на кого. Про эти возможности он тоже никому особенно не распространялся, меньше знают крепче спят. Это было только его, своеобразной страшной тайной.

Глава 3 Девочка и мальчик

Это странное место Ланка нашла себе внезапно где-то в начале марта. Они просто шли на концерт и срезали угол через проходной двор. Эти питерские дворы-колодцы, одно из тех изобретений, ради чего стоило переезжать и терпеть все эти неурядицы. Большие и маленькие, зелёные и просто кирпичные коробки с одним деревцем, проходные и глухие, скучные и с разными артами и иногда памятниками внутри. Они, казалось, тоже были отдельным маленьким городом в другом городе существенно побольше.[6]

– Ой, ворота, – Ланка потерла ударенный лоб, створка слегка протестующе загудела, – а вы тут откуда?

Несколько лет назад они с отцом[7] проходили этим путем, но ничего подобного Ланка не замечала. Она могла с уверенностью сказать, что никаких ворот, тем более настолько гостеприимно распахнутых тут никогда не было до сегодняшнего дня.

Створки и стена рядом были испещрены цитатами, афоризмами, надписями, рисунками и разными знаками. Ланка склонила голову рассматривая это народное творчество и замечая много знакомого. Вот пацифик, вот руны, вот какие-то стихи, причем достаточно неплохие. Тут вот очень похоже на почерк дяди, да эту завитушку она тоже когда-то давно видела.

– Ты чего застыла? Ногами быстрее двигай, а то опоздаем, – однокурсник дёрнул ее за рукав, – Не тормози.

– Тут ворота… – она слегка толкнула коленом створку, та противно заскрипела, а он даже ухом не повел.

– Тут лист железный, им входит в соседний двор заколочен, пойдем, – спорить ни времени ни желания не было, поэтому пришлось позволить себя увести, пообещав себе прийти туда попозже. Ворота с лязгом и шумом захлопнулись, но из ребят никто не обернулся.

Когда Ланка все-таки вернулась и вошла в опять гостеприимно распахнутые ворота, то обнаружила совершенно чужой, незнакомый совсем и даже какой-то не питерский двор. Он напоминал иллюстрацию из детских книг: деревянный чуть покосившийся стол, голубая лавочка, натянутые веревки для белья, фруктовые деревья. Настоящие персики на дереве прямо в центре Петербурга! А ещё вишни, яблоки и абрикосы посреди зимы, жаль что не очень много.

Когда первый раз девчонка пришла в карман, Аксель от злости чуть не свалился с крыши. Это его место! И его абрикосы, а грецкий орех когда-то посадил его собственный работодатель. Аксель никого сюда не заказывал, не звал и совершенно не был готов к тому, что сюда будут приходить, читать книжки, что-то там свое писать. Жить. И судя по ее уверенному виду приходит она сюда уже не первый раз. Как несправедлива жизнь: стоило всего на пару недель уйти в работу и на тебе.

Пять минут он рассматривал девчонку, находясь исключительно в праведном негодовании, а та его даже не заметила. Парень потоптался по крыше, плюнул с досады и пошел домой.

– Ты чего такой злой, будто твой карман наконец взорвали? – благодушно поинтересовалась мама, раскатывая тесто на пирожки. Даже обошлось без обычных ворчливых нотаций: искры от Акселя так и летели, у волчицы не повернулся язык на него ругаться, так до скандала недалеко. Да и у нее было очень миролюбивое настроение.

– Там девчонка какая-то шляется, – Аксель а выразительно скривился и добавил, – не наша, из той реальности.

– Что, мы дожили, и туда, наконец, гадость всякая полезла? – ехидно захихикал отец, приземляясь ему на плечо. Аксель промолчал, недовольно дёрнув рукой. Тэнни таким было не пронять, он только слегка покачнулся и остался сидеть.

– И что? Карман же не твоя собственность, пусть ходит тебя же никто не заставляет с ней общаться. – рассудительно пожала плечами Айседора, прихлопнув ладонью кусок теста, – Не утянет же она тебя из Негорода за собой в свою реальность? Ну или прекращай туда лазить.

Был он уже в этой реальности ещё лет пять назад. Не понравилось. Нет, никакой боли, как рассказывали завсегдатаи, он совершенно точно не испытывал, даже кишки ни разу не крутило. Просто какая-то ревущая и грохочущая штука промчалась перед его носом и мальчик решил, что он без этого проживет. Он только потом понял, что это обычная машина. В его квартале предпочитали лошадей.

– Там шумно, – буркнул Аксель. – и плохо пахнет.

Зря он проговорился. Пришлось выслушать лекцию про то, что жителям Негорода категорически опасно выходить из кармана не в ту сторону. Он же не пограничник какой-нибудь! Им к нам тоже опасно, не вздумай кого-нибудь сюда притащить! Ты же знаешь, мама не переживет твоей гибели. И если ты убьешь кого-то по глупости и попадешь в тюрьму, мама тоже не переживёт. И помни, мир не твоя собственность.

Через пару дней Аксель смирился и злиться прекратил. Девчонка была нешумной, не суетилась, не показывала на него пальцами и не дразнилась, а просто сидела на лавочке и что-то читала или занималась. Это с акселевой точки зрения были неоспоримые достоинства, поэтому ей было позволено находиться в кармане. Она правда не спрашивала его разрешения, но Акселя это не очень волновало. Если что он мог сделать жизнь некомфортной.

Правда подошёл он к ней далеко не сразу. Стеснялся. Аксель не любил выбираться из раковины и долго готовил себя к первому шагу. Сначала сидел на крыше смазанной тенью, наблюдал. Ничего ужасного и мешающего она не делала и через некоторое время Аксель стал ее воспринимать как часть пространства. А потом она стала с ним разговаривать. Точнее просто что-то говорить себе под нос, внимательно глядя на него . И вот странность, говорила она явно не очень громко, но слышал Аксель ее так, как будто она находится у него за спиной. Хотя почему странность? Пограничникам Негород дает всякие способности. Почему бы и не такую? Опять-таки, Акселю было даже интересно послушать про чужую жизнь. Он привык.

Она просто рассказывала как прошел день, что нового прочитала в книгах, делилась какими-то мыслями. И, кажется, сама была не уверена настоящий Аксель или просто тень и ей кажется. И вот в какой то прекрасный день Аксель принес этот рассказ непосредственному начальству.

– Надо идти знакомиться. – глубокомысленно подытожило начальство, выпустив к потолку колечки дыма. – Не дрейфь. Иначе, чем черт не шутит, ещё и жалеть будешь.