Мир, каким я его вижу

Государство и личная совесть

(перевод с нем. “Der Staat und das individuelle Gewissen”)

Это вопрос древний: как должен вести себя человек, когда государство предписывает ему поступки, а общество ожидает от него позиции, которую собственная совесть признаёт неправой?

Ответ напрашивается сам собой: ты целиком зависишь от общества, в котором живёшь. Значит, ты обязан подчиняться его предписаниям. Тебя нельзя считать ответственным за действия, совершённые под неодолимым принуждением.

Достаточно произнести это вслух, чтобы заметить, насколько подобный взгляд противоречит нормальному чувству права. Внешнее давление может в некотором смысле смягчать ответственность человека, но не способно её отменить. Во время Нюрнбергских процессов эту точку зрения, по сути, приняли как нечто само собой разумеющееся.

Всё, что в наших учреждениях, законах и обычаях имеет моральную ценность, происходит из проявлений чувства права у бесчисленного множества отдельных людей. Сами по себе институты – в нравственном смысле – бессильны, если их не поддерживает и не несёт на себе чувство ответственности живых людей.

Поэтому стремление пробуждать и укреплять в людях это нравственное чувство ответственности – важнейшая служба общему благу.

В наше время на представителях естественных наук и на инженерах лежит особенно большая моральная ответственность: ведь разработка средств военного массового уничтожения относится к сфере их деятельности. Поэтому мне кажется, что создание «Британского общества за социальную ответственность в науке» отвечает подлинной потребности.

Подобное объединение помогает каждому – через обсуждение проблем – добиваться самостоятельного суждения о пути, который ему следует выбрать. Кроме того, крайне необходима взаимная поддержка тех, кто попадает в трудное положение именно потому, что следует голосу совести.

Добро и зло

(перевод с нем. “Gut und Böse”)

В принципе верно, что больше всего любви следует отдавать тем, кто больше всех способствовал облагораживанию людей и человеческой жизни. Но стоит спросить дальше – какие именно это люди, – и мы сталкиваемся с немалыми трудностями.

С политическими, да и с религиозными вождями чаще всего совсем не ясно, чего в их воздействии было больше – добра или зла. Поэтому я всерьёз считаю: лучше всего служишь людям, когда занимаешь их благородным делом и тем самым косвенно облагораживаешь.

В первую очередь это относится к великим художникам, а во вторую – также и к исследователям. Верно, что результаты исследования сами по себе не делают людей благороднее и богаче; но это делает стремление к пониманию, продуктивная и воспринимающая духовная работа.

Поэтому было бы, конечно, крайне неуместно оценивать ценность Талмуда по его “интеллектуальным результатам”.

2. Наука как духовная дисциплина: вера, этика, свобода мысли

Религия и наука

(перевод с нем. “Religion und Wissenschaft”)

Всё, что люди делают и придумывают, служит удовлетворению ощущаемых потребностей и облегчению страданий. Это нужно постоянно держать в уме, если мы хотим понимать духовные движения и их развитие. Ведь чувства и стремления – двигатель всякого человеческого искания и всякого творения, как бы возвышенно ни выглядели его плоды.

Какие же чувства и нужды привели людей к религиозному мышлению и вере в самом широком смысле? Если вдуматься, мы скоро увидим: у колыбели религиозного переживания стоят самые разные импульсы.

У первобытного человека это прежде всего страх, порождающий религиозные представления: страх голода, диких зверей, болезни, смерти. Поскольку на этой ступени существования понимание причинных связей обычно слабо, человеческий дух “рисует” себе более или менее сходных с нами существ, от воли и действий которых будто бы зависят пугающие события. Тогда и возникает мысль: можно повлиять на расположение этих существ – совершая поступки и принося жертвы, которые, по верованию, передаваемому из поколения в поколение, способны их умилостивить и сделать благосклонными к человеку.

Такую форму религии я называю религией страха. Её не создают, но существенно укрепляют, когда возникает особая жреческая каста, объявляющая себя посредницей между страшными силами и народом и на этом строящая своё господство. Нередко политический вождь или правящий слой, опирающийся на иные основания, соединяет свою светскую власть с жреческими функциями – чтобы обезопасить власть; либо возникает союз интересов между политической верхушкой и жречеством.

Второй источник религиозного оформления – социальные чувства. Отец и мать, руководители больших человеческих общностей смертны и несовершенны. Жажда руководства, любви и опоры побуждает к возникновению социального, или морального, понятия Бога. Это Бог промысла – тот, кто защищает и направляет, награждает и карает; Бог, который – в зависимости от горизонта человека – “любит” и “поддерживает” жизнь племени, человечества, да и жизнь вообще; утешитель в несчастье и неутолённой тоске; тот, кто хранит души умерших. Таков социальный или моральный образ Бога.

В священных книгах еврейского народа можно хорошо проследить развитие от религии страха к моральной религии. Продолжение этого процесса мы видим в Новом Завете. Религии всех культурных народов – и особенно народов Востока – в основном являются моральными религиями. Переход от религии страха к моральной религии – важный шаг вперёд в жизни народов.

Но нужно остерегаться предрассудка, будто религии “первобытных” – это чистая религия страха, а религии “культурных” – чистая моральная религия. На деле все они – смешанные типы, лишь с тем различием, что на более высоких ступенях общественной жизни начинает преобладать моральная религия.

Для всех этих типов общим остаётся антропоморфность идеи Бога. Существенно подняться над этой ступенью религиозного переживания обычно удаётся только особенно богатым внутренне индивидуумам и особенно благородным общностям. Но у всех существует ещё и третья ступень религиозного чувства – хотя и редко в чистом виде; я назвал бы её космической религиозностью. Её трудно сделать понятной тому, кто сам ею не обладает, – тем более что ей не соответствует никакое “человекообразное” понятие Бога.

Индивид ощущает ничтожность человеческих желаний и целей и величие, удивительный порядок, который открывается в природе и в мире мысли. Он переживает индивидуальное существование как своего рода тюрьму и стремится ощутить целокупность сущего как единое и осмысленное.

Зачатки космической религиозности встречаются уже на ранних ступенях развития – например, в некоторых псалмах Давида и у отдельных пророков. Гораздо сильнее космическая компонента выражена в буддизме – что особенно хорошо показали нам замечательные труды Шопенгауэра.

Религиозные гении всех времён отличались именно этой космической религиозностью: она не знает догм и не знает Бога, созданного по образу человека. Поэтому не может существовать и церковь, чьё главное учение строилось бы на космической религиозности. Отсюда и то, что мы нередко находим людей, исполненных этой высшей религиозности, среди “еретиков” всех эпох: современникам они часто казались атеистами – иногда святыми. С этой точки зрения такие люди, как Демокрит, Франциск Ассизский и Спиноза, близки друг другу.

Но как вообще можно передать космическую религиозность от человека к человеку, если она не приводит ни к оформленному понятию Бога, ни к теологии? Мне кажется, важнейшая функция искусства и науки – пробуждать это чувство у восприимчивых и поддерживать его живым.

Так мы приходим к пониманию отношений науки и религии, сильно отличающемуся от привычного. Если смотреть исторически, легко решить, будто наука и религия – непримиримые противники, и этому есть понятная причина.

Тот, кто проникнут причинной закономерностью всего происходящего, не может допустить идеи существа, которое вмешивается в ход мировых событий – если, конечно, он всерьёз принимает гипотезу причинности. Религии страха для него нет места; но нет места и социальной, моральной религии. Бог, который награждает и наказывает, для него немыслим уже потому, что человек действует по внешней и внутренней закономерной необходимости – а значит, с “точки зрения Бога” он был бы не ответственнее, чем неодушевлённый предмет, совершающий свои движения.

Поэтому науку порой упрекали в том, что она подрывает мораль, – однако, на мой взгляд, совершенно несправедливо. Этическое поведение человека должно надёжно опираться на сочувствие, воспитание и социальные связи – и не нуждается в религиозном основании. Печально было бы, если бы людей приходилось удерживать лишь страхом наказания и надеждой на награду после смерти.

Понятно, что церкви издавна боролись с наукой и преследовали её сторонников. Но, с другой стороны, я утверждаю: именно космическая религиозность – сильнейший и благороднейший двигатель научного исследования.

Только тот, кто способен оценить колоссальные усилия и прежде всего самоотдачу, без которых невозможны прорывные научные создания, может понять силу чувства, из которого вырастает работа, так далёкая от непосредственной практической жизни.

Какой глубокий доверие к разумности мироздания и какая жажда понять хотя бы слабый отблеск открывающегося в мире разума должны были жить в Кеплере и Ньютоне, чтобы они в одинокой многолетней работе сумели распутать механизм небесной механики!

Тот, кто знает научное исследование в основном по его практическим последствиям, легко получает совершенно ложное представление о духовном состоянии людей, которые – окружённые скептическими современниками – указывали пути единомышленникам, рассеянным по странам земли и по векам.

Лишь тот, кто посвятил жизнь подобным целям, способен живо представить себе, что вдохновляло этих людей и давало им силы оставаться верными цели, несмотря на бесчисленные неудачи. Это космическая религиозность даёт такие силы.

Один современник не без основания сказал, что серьёзные исследователи в нашу, вообще говоря, материалистически настроенную эпоху – единственные люди, по-настоящему глубоко религиозные.

Религиозность научного исследования

(перевод с нем. “Die Religiosität der Forschung”)

Вы вряд ли найдёте действительно глубокий научный ум, которому не была бы присуща своеобразная религиозность. Но эта религиозность отличается от религиозности наивного человека.

Для наивного человека Бог – это существо, на чью заботу надеются и чьего наказания боятся; это возвышенное чувство, сродни отношению ребёнка к отцу; существо, с которым человек, так или иначе, состоит в личной связи – сколь бы почтительной эта связь ни была.

Исследователь же проникнут убеждённостью в причинной закономерности всего происходящего. Будущее для него не менее необходимо и определено, чем прошлое. Нравственное для него – не дело божественное, а дело сугубо человеческое.

Его религиозность – в восторженном изумлении перед гармонией естественных законов, в которой открывается разум столь превосходящий, что всё осмысленное в человеческом мышлении и устроении рядом с ним – лишь ничтожный отблеск. Это чувство и есть ведущий мотив его жизни и стремления – насколько это стремление вообще способно подняться над рабством эгоистических желаний.

Несомненно, это чувство близко родственно тому, которое наполняло религиозно-творческие натуры всех времён.

Потерянный рай

(перевод с нем. “Verlorenes Paradies”)

Ещё в семнадцатом веке учёные и художники всей Европы были так крепко связаны общим идеалистическим союзом, что их сотрудничество почти не зависело от политических событий. Всеобщий обиход латинского языка ещё сильнее укреплял это единство.

Сегодня мы смотрим на ту ситуацию как на потерянный рай. Национальные страсти разрушили общность умов, а латинский язык, который когда-то объединял всех, умер.

Учёные, превратившиеся в носителей самых радикальных национальных традиций, утратили чувство общности.

И вот мы стоим перед ошеломляющим фактом: политики, люди практического действия, стали носителями международной мысли. Это они создали Лигу Наций.

Необходимость этической культуры

(перевод с нем. “Die Notwendigkeit der ethischen Kultur”)

Мне хочется пожелать вашему «Обществу этической культуры» – по случаю юбилея – счастья и успеха. Но это едва ли повод с удовлетворением вспоминать, чего достигло честное стремление в области морали за эти семьдесят пять лет. Потому что нельзя утверждать, будто нравственное устроение человеческой жизни в целом сегодня совершеннее, чем в 1876 году.

Тогда было распространено мнение, что можно надеяться на всё – стоит лишь просветить людей научно установленными фактами и бороться с предрассудками и суевериями. Всё это, конечно, важно и достойно усилий лучших; и в этом отношении за семьдесят пять лет многое действительно достигнуто и распространено – в литературе и на сцене.

Но одно лишь устранение препятствий ещё не ведёт к облагораживанию общественного и личного существования. Наряду с этим «негативным» действием решающее значение имеет позитивное стремление к этико-нравственному устроению человеческого сожительства. Здесь никакая наука не спасёт нас.

Я даже думаю, что чрезмерное подчеркивание чисто интеллектуальной установки – часто направленной лишь на фактическое и практическое – в нашем воспитании прямо привело к угрозе нравственным ценностям. Я имею в виду не столько опасности, которые технический прогресс принёс людям непосредственно, сколько то, как взаимные человеческие внимания и деликатность оказываются заглушены «фактологическим» мышлением – мышлением matter of fact