banner banner banner
Магический код
Магический код
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Магический код

скачать книгу бесплатно

Магический код
Ольга Егорова

Средиземноморский отпуск Ивана давно закончился, но из памяти не уходило впечатление от вызывающего и завораживающего танцевальною номера в вечернем шоу, которое отель организовал для развлечения гостей. Его исполнительница будоражила мысли и чувства успешного молодого архитектора, его неодолимо влекло к ней. И когда Иван узнал, что загадочная девушка живет в его родном городе, он не мог устоять перед искушением поближе с ней познакомиться. Диана не отталкивала неожиданного поклонника, но и слишком близко не подпускала. В жизни ее было множество тайн, и Иван хотел узнать их все до одной…

Ольга Егорова

Магический код

Узкая дорожка, вымощенная булыжником и обрамленная высокими игольчатыми деревьями, названия которых Иван не знал, но про себя условно называл пихтами, спускалась к пляжу. В пять часов утра на этой дорожке ни души, воздух удивительно, нереально свежий. Оранжевое круглое солнце висит уже над самым морем, словно только что из него вынырнуло, и, если присмотреться, кажется, можно разглядеть, как стекают с него соленые капли. С дорожки прекрасно просматривается кромка берега, а если обернуться, то можно увидеть еще и огромную синеватую гору, острием вонзающуюся в бесподобно чистое и абсолютно голубое небо.

Замечательная дорожка. Можно было бы, конечно, выкинуть лишнюю пару сотен баксов и взять пятизвездочный отель. Иван и собирался так сделать, но что-то остановило. Теперь-то он об этом не жалел – ведь у пятизвездочного отеля пляж прямо на территории, и не было бы тогда этой замечательной каменистой дорожки, сбегающей от отеля к пляжу. И неизвестных игольчатых деревьев по обеим сторонам тоже не было бы. А возможно, даже солнце не казалось бы таким оранжевым, круглым и мокрым.

Больше всего он любил эти утренние часы и эту дорожку. За две недели, проведенные на турецкой Ривьере, уже почти сроднился с ней и знал наверняка, что, вернувшись домой, непременно будет ее вспоминать и тосковать по ней.

Как-то раз утром даже прихватил с собой на пляж видеокамеру и добрых минут пятнадцать снимал эту дорожку и оранжевое солнце в конце узкого туннеля между шеренгами игольчатых деревьев. И сами игольчатые деревья, и заморских птиц, подозрительно смахивающих на обыкновенных российских воробьев, снимал тоже, и полосатую кошку, которую встречал здесь, на дорожке, почти каждое утро. Кошка также имела вид обыкновенной русской мурки, но на «кыс-кыс» упорно не отзывалась, из чего Иван сделал вывод, что кошка все же была турецкой, просто имела внешность, соответствующую международным стандартам обыкновенной дворняги.

Вот ведь достопримечательность. Нет, конечно, как нормальный турист, за эти тринадцать дней он побывал везде, где только можно было побывать. И купель Афродиты видел, и наскальные могилы, и город затонувший. Но почему-то скучал на экскурсиях и с тоской ждал, когда же наступит очередное утро и он снова спустится к пляжу по каменистой дорожке, млея от совершенно идиотского чувства сопричастности чему-то волшебному.

«Воздух-то какой», – снова подумалось с наслаждением. Спустившись наконец к пляжу, Иван сбросил с плеча желтое отельное полотенце, небрежно накинул его на спинку шезлонга, так же небрежно сбросил спортивные шорты и сланцы. Море тихонько шумело у ног, словно узнавая. Море было одуряюще спокойным, сонным, по-настоящему утренним и бесподобно сине-зеленым. И пахло так, как может пахнуть только море.

Неподвижно застыв у кромки берега, Иван некоторое время любовался круглым оранжевым солнцем, предаваясь абсолютно непотребным для его двадцатидевятилетнего возраста мыслям о бесконечности Вселенной, о величии этого огромного сине-зеленого моря и об историческом прошлом этих мест, оживляя перед глазами картинки жизни Византийской империи. Ранним утром на пляже было спокойно. Наслаждаться этим почти интимным общением с морем и историческим прошлым запросто можно было часов до семи, а то и до восьми – это уж как повезет. Чаще всего интимность ситуации нарушалась около половины восьмого, когда первые любители утреннего загара лениво появлялись из пихтового туннеля, точно так же лениво и небрежно раздевались и, как водится, с разбегу, с громкими воплями ныряли в воду. Спустя секунды их восторженные мокрые лица с прилипшими ко лбу волосами показывались на поверхности, раздавалось веселое покрякивание и одобрительные возгласы: «Водичка, водичка-то! Эх, до чего теплая! Молоко парное, а?»

Иван в это время, как правило, был еще далеко от берега, но в утренней тишине восторженные вопли соотечественников доносились до него со всей отчетливостью. Любители утреннего загара здесь были исключительно русскими. Несмотря на то что добрая половина населения отеля была французской, на пляже в такую рань французов встретить было невозможно. Они вообще пляж не жаловали – предпочитали располагаться у бассейна, выказывая полнейшее равнодушие к живой, волшебной и совершенно нехлорированной воде. В начале девятого, глядя на всю эту пляжную картину, можно было сильно усомниться в том, что находишься не в Сочи и не в дачном поселке Терновка, что в двадцати километрах от Саратова. Пляж становился абсолютно домашним и пролетарским. Только флаги, русский, турецкий и французский, развевающиеся на высоком шесте над шашлычной будкой, да парнишка с убедительной турецкой внешностью и таким же убедительным турецким акцентом, абсолютно незаметно подтаскивающий синие лежаки к шезлонгам, нарушали славянскую идиллию, царящую на средиземноморском пляже мусульманской страны.

Измотанный почти двухчасовым заплывом, Иван приближался к берегу, на котором все отчетливее и чаще звучали довольные голоса отдыхающих. «Нет, жрачки, жрачки-то сколько! А вино, гады, бодяжат! Знают, сволочи, русскую душу, а? Если б они вино не бодяжили, давно бы уж все отели по миру пошли… Ах, черт, хорошо-то как! До чего ж хорошо!»

«До чего жаль уезжать будет!» – привычно подумал Иван, совершив в уме нехитрые подсчеты и получив в результате цифру «ноль»: поскольку трансфер в аэропорт ожидается завтра в половине седьмого утра, стало быть, это его последнее волшебное утро. Что ж, все хорошее когда-нибудь заканчивается. В двадцать девять лет пора бы уже и прекратить так отчаянно расстраиваться по этому поводу.

Через минуту он был уже далеко от берега, легко скользя под водой почти у самого дна и ощущая всем телом глубинную прохладу. Сильные, натренированные легкие свободно позволяли провести под водой минуту, а то и больше. Несколько гребков руками – и вот уже осталась позади «полоска безопасности», предупреждающая туристов, что пора бы и к берегу повернуть. Ивану же, с его десятилетним стажем профессионального пловца, такая дистанция казалась смешной. А поскольку в такой час никаких спасателей на пляже не было, никто не собирался мешать ему плыть все дальше и дальше, никто и не думал свистеть вслед и поспешно снаряжать в погоню за сумасшедшим пловцом моторную лодку с целой командой на борту. Плыви себе сколько хочешь – хоть в открытое море, хоть в океан. И Иван, наслаждаясь этой возможностью буквально как в детстве, когда родители уезжали на дачу с ночевкой, а он, тринадцатилетний, чувствовал себя абсолютно взрослым, плыл и плыл вперед. Плыл до тех пор, пока, обернувшись, не понимал, что шезлонги на пляже превратились в едва различимые точки, да и сам пляж кажется крохотным, и видно на берегу только деревья с условным названием пихты и огромную синюю гору, верхушка которой в это время уже начинала теряться в тумане. Сил оставалось еще предостаточно, но он все же позволял себе немного отдохнуть, всплывал животом на поверхность, раскидывал руки в стороны, зажмуривал глаза и лежал долго-долго, наслаждаясь раковинным гулом в ушах, чувствуя себя крошечной, но какой-то удивительно значимой частью и этого моря, и этого мира…

«Черт, вот не повезло-то!» – с досадой подумал Иван, увидев, как впереди мелькнула и снова скрылась под водой, блеснув на солнце круглой лакированной спинкой, какая-то рыба. Еще одной неприлично детской фантазией Ивана была мечта увидеть дельфина. Не дрессированного, одомашненного в дельфинарии, а настоящего, живого и дикого посреди моря. Вот это была бы встреча! Впрочем, часть тела неизвестной Ивану рыбы никак не могла оказаться частью тела дельфина, уж больно она для этого была маленькой. Конечно, это мог быть маленький, новорожденный дельфин, но Иван считал, что таких вот маленьких дельфинов в далекую прогулку в полном одиночестве едва ли отпустят родители.

Круглая и блестящая на солнце рыбья спина вскоре снова показалась над водой в метре от головы Ивана. И при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не частью тела рыбы, а человеческой головой. Женской головой, о чем однозначно говорили две тугие и мокрые короткие косицы, перехваченные на концах розовыми резинками и торчащие в разные стороны. Два круглых глаза, цветом абсолютно не отличающиеся от цвета волн, словно и не глаза это были вовсе, а две большие и круглые застывшие на девичьем лице капли моря. И тонкая рука, взметнувшаяся над водой и тут же опустившаяся вниз – Иван успел заметить узкую ладонь и поблескивающий на коротко стриженных ноготках плотно сжатых пальцев желтовато-бежевый лак.

Вот тебе и новорожденный дельфин.

«Девчонка», – пронеслась в сознании абсолютно нелепая мысль. Он даже забыл на минуту о том, где находится, перестал двигать руками и ногами, в связи с чем незамедлительно пошел ко дну. Но тут же вспомнил, торопливо вынырнул, отплевался и снова увидел перед собой все те же две мокрые косицы и сине-зеленые глаза. Глаза зыркнули на него с тревогой.

– Вы что, тонете? – раздался ее голосок. Впрочем, несмотря на то, что в сине-зеленых глазах плескалась тревога, голосок показался Ивану насмешливым.

Девчонка, по всей видимости, все же была настоящей, если разговаривала да к тому же еще и насмешничала.

Иван молчал, пораженный неожиданным фактом этой встречи и собственной реакцией на то, что воображаемый дельфин оказался всего лишь девчонкой.

Девчонка некоторое время молчала тоже. Движения ее рук в воде были неразличимы, и Иван невольно задумался о том, как же она держится на поверхности, вообще не двигая руками. Не иначе там, под водой, скрывается шикарный хвост русалки…

Русалка его молчание истолковала по-своему.

– Вы француз, да? Не понимаете меня?

– Никакой я не француз, – выдохнул наконец Иван. – И вообще, с чего ты взяла, что я тону?

– С того, что ты камнем под воду ушел, и взяла, – снова усмехнулась она, сверкнув сине-зелеными глазами. И, видимо посчитав, что разговор исчерпан, снова нырнула и скрылась, растворившись в сине-зеленой глубине. Иван успел заметить только, как мелькнули в прозрачной толще воды ее розовые пятки, и подумал почти с сожалением – нет, не русалка. Голова с торчащими косицами вскоре снова показалась на поверхности – уже достаточно далеко – и спустя несколько секунд снова исчезла. Иван, поймав себя на мысли, что вот уже добрых пять минут стоит как светофор посреди моря, то и дело моргая глазами и не двигаясь с места, почти разозлился. Круто развернувшись, поплыл дальше, вперед, твердо решив на этот раз измотать себя так, как еще ни разу не изматывал. Непонятно, почему это появление девчонки в ста метрах от берега его так удивило. Пусть даже не в ста, а в ста пятидесяти метрах – в самом деле, ведь на свете есть еще тысячи людей, способных проплыть такое расстояние без риска для жизни. Вполне вероятно, что девчонка тоже занимается плаванием, ходит в какую-нибудь детско-юношескую спортивную школу на тренировки пять раз в неделю, как и он ходил несколько лет назад, а оттого и не боится так далеко заплывать.

Девчонка. Дельфин новорожденный. Русалка без хвоста. Дельфин и русалка, сюжет этой песни… Черт, и что это он все время о ней думает? И почему это он плывет уже к берегу, да еще с такой скоростью, как будто боится проиграть олимпийский заплыв? Ну неужели и правда для того, чтобы узнать у нее, в какой детско-юношеской спортивной школе она занимается? Как будто это и в самом деле так важно. Да и не догнать ее теперь, с жалостью подумал Иван, вон ведь уже маячит на берегу тонкая фигурка, подпрыгивает, кажется, на одной ноге – вода, наверное, попала в ухо. Вот перекинула через плечо желтое отельное полотенце, обернула небрежно вокруг бедер какую-то цветастую тряпочку – и вот уже скрылась в пихтовом туннеле, а ему до берега еще метров пятьдесят, никак не меньше, плыть осталось…

Никаких следов пребывания девчонки на пляже не осталось. На пляже вообще ничего не изменилось, и это на мгновение показалось Ивану странным. Непривычная тишина и полное отсутствие восторженных сограждан у кромки воды однозначно говорили о том, что в это утро Иван вышел на берег слишком рано. Мог бы плавать еще по крайней мере с полчаса, а то и больше. Ведь последнее утро, последний заплыв – а он, как дурак, валяется на берегу и смотрит на синюю гору, почти полностью скрывшуюся в тумане. И думает совсем не о синей горе, а о той самой девчонке, в реальность встречи с которой теперь уже почему-то не очень сильно верилось. Хотя непонятно, что такого особенного было в этой встрече и в этой девчонке. Разве что место этой встречи. Разве что глаза сине-зеленые, цвета моря, и две тугих косы с резинками. Впрочем, и в этом не было ничего необычного. Здесь ведь пляж – мало ли кому, кроме него, могло взбрести в голову совершить в пять часов утра марафонский заплыв, если учесть, что этот «кто-то» занимается в детско-юношеской спортивной школе и не любит, как и он, спать до обеда. И она ведь девчонка – что может быть удивительного в обычных косицах, скрепленных обычными розовыми резинками, которые продаются на каждом углу по рублю за штуку? Вот только цвет глаз…

Цвет глаз на самом деле был необычным. Тут уж не поспоришь. Сине-зеленый цвет, в точности повторяющий цвет моря в это утро. Именно в это утро.

Совпадение, не более того. Мало ли в жизни бывает совпадений, невнятно пробормотал его внутренний голос. Если бы в это утро цвет моря был другим, ничего особенного не было бы и в ее цвете глаз. А испытывать томление в груди при виде девочек с косичками, скрепленными розовыми резинками, – это, господин Ламихов, дурная привычка. Вредная, патологическая привычка, от которой давно уже пора избавляться. Ведь всем давно известно, что девочки с косичками имеют свойство со временем превращаться в настоящий кошмар, кошмар всей жизни, собственно, как и то, что эти девочки могут играть с этой жизнью, вытворять с ней все, что им заблагорассудится, превращая эту жизнь в свою собственную куклу Барби. Или в пластилиновую фигурку, которую можно согреть руками, теплым дыханием, сделать податливой и мягкой, а уж потом лепить из нее то, что хочется. В зависимости от настроения. Можно цветочек-василечек, а можно какого-нибудь симпатичного монстра.

Как, например, Вера. Вера очень любила пластилиновых монстров.

Только не думать о Вере, приказал себя Иван, приподнялся на локтях и принялся механически перебирать пальцами мелкие камушки возле берега. Вспомнив наказ матери о том, что непременно надо бы привести с моря каких-нибудь необыкновенных экзотических камней, чтобы разложить их потом в цветочных горшках с кактусами, он добросовестно принялся изучать эти камни. Но, как ни старался, ничего такого необыкновенного и уж тем более – экзотического отыскать не смог. Камни были как камни, совершенно обыкновенная галечная крошка, такой крошки на дачном берегу – пруд пруди, да на любой стройке найти можно. По большей части крошка была совсем уж мелкая, изредка попадались камушки побольше, размером с перепелиное яйцо. Но по форме были или овальные, или треугольные, или вообще ни на что не похожие, по цвету – или серые, или черные. Спрашивается, для какой цели он будет загружать и без того тяжелую сумку этими обыкновенными булыжниками и тащить их через весь континент? Нет, конечно же не стоит этого делать, подумал он и принялся складывать отдельной горкой камушки черного цвета овальной формы, возводя рядом с ними другую горку из камушков серого цвета треугольной формы.

Вскоре у кромки воды уже возвышался двухбашенный замок. Нет, напрасно он не пошел в архитектурный. Ведь говорили же преподаватели в школе, что у него талант.

Еще какое-то время ушло на обустройство ограждения для замка. В общей сложности весь процесс занял минут двадцать.

И все это время он упорно старался не думать о Вере. И думал о том, что он не думает о Вере. И удивлялся в который раз этой дурацкой способности человеческого серого вещества, которое просто не может ни о чем не думать. Ни минуты, ни секунды. Вечный двигатель. Такую бы энергию – да в мирных целях…

Море плескалось почти у самой линии ограждения замка, с вялым интересом изучая возведенное сооружение. Издалека уже доносились голоса первых утренних посетителей пляжа. За прошедшие тринадцать дней Иван настолько привык к этим голосам, что стал даже узнавать их. Низкий, чуть хрипловатый басок с раскатистым и долгим «р» – это мужчина в синих плавках, с большими залысинами на голове, отвисшим лягушачьим брюшком и короткими мускулистыми ногами бывшего штангиста. Наверняка удачливый бизнесмен. Тихий, грудной и мелодичный голосок – это его дочка, девчонка лет четырнадцати с формами, воспетыми Рубенсом, и прической в стиле самых продвинутых диджеев MTV – Вирсавия Зеленовласая. Высокий и тонкий голос – жена бизнесмена, наверняка оперная певица, капризная дама с мощной грудной клеткой и тонкими пальцами аристократки в пятом поколении. Пальцы унизаны перстнями в худших традициях директрис овощных магазинов доперестроечных времен, однако «беломорина», с непринужденным изяществом зажатая между большим и средним, создает некую богемную ауру, в то же время категорически отрицая принадлежность дамы к оперному искусству. Нет, оперная певица никогда в жизни не позволила бы себе курить, да еще и «Беломор», да еще и в таких количествах.

В общем, поди разберись.

– Доброе утро, – повернувшись, первым поздоровался Иван.

– Доброе утро, – прозвучал разрозненный хор голосов, в котором несостоявшаяся оперная певица явно исполняла сольную партию.

– Как водичка? – поинтересовался удачливый бизнесмен, на котором в это утро были не синие, а оранжевые плавки в тонкую черную полоску.

– Блеск, – ответил Иван и для убедительности поднял большой палец.

В тот же миг мимо него пулей промчалась дочка удачливого бизнесмена, подразнила круглыми ягодицами цвета ряженки в мелких ямочках уже проглядывающего раннего целлюлита. Бежевая треугольная тряпочка на фоне слегка загорелого тела казалась совсем уж неразличимой, попа выглядела абсолютно голой. Эх, будь Иван на месте удачливого бизнесмена в оранжевых плавках – надрал бы он эту попу ремнем и приодел бы в купальник, более соответствующий возрасту. В нормальные человеческие трусы, а не в эти символические веревочки, по сравнению с которыми даже фиговый листочек показался бы вполне достойным монашеским убранством. Ну никакой девичьей скромности у этих современных подростков нету. Вот ведь времена настали.

Впрочем, и в былые времена… Вере-то ведь вообще тринадцать было, когда она…

Не думать о Вере, напомнил он себе снова, почти спокойно, и почти с легкостью думать о Вере перестал. Девчонка с бритым наголо затылком и короткими, абсолютно зелеными волосами на макушке уже показалась на поверхности, радостно отплевываясь.

– Ма-а-ам! – не проговорила, а пропела, и тут же вслед за ней мимо Ивана пронеслась еще одна пуля, на этот раз – более крупнокалиберная, да и не пуля вовсе, а настоящее пушечное ядро. Слегка припадая на левую ногу, сиганул в воду и бизнесмен-штангист. Мелькнули на поверхности оранжевые плавки, розовые пятки, море у берега стало совсем разноцветным, похожим на летний овощной салат – укропно-зеленые волосы дочки, помидорно-красные чашечки бюстгальтера мамаши и майонезная белизна тела главы семейства.

– А-а-а! – разнеслось над берегом пронзительное колоратурное сопрано несостоявшейся оперной певицы в тот момент, когда муж легко, как пушинку, подхватил ее на руки, перекинул через плечо и с размаху бросил в воду. После чего довольно крякнул: – Так тебе, Ма-ар-р-руся! Так тебе! – и расхохотался вместе со своей сексуально распущенной дочкой, которая в этот момент восторженно ему аплодировала, подпрыгивая на одном месте.

Иван молча улыбался, глядя на все это безобразие и думая о том, что эта семья так непохожих друг на друга людей наверняка счастливая, если уж так охотно, дружно и весело впадает в детство в присутствии абсолютно постороннего человека. Поднявшись, он мысленно пожелал удачливому бизнесмену дальнейших успехов в бизнесе, его дочери – пятерок в школе, его жене Марусе – простого женского счастья, потому что ничего более подходящего придумать не смог, так и не определившись с ее профессиональной принадлежностью.

– Уходите уже? – поинтересовалась богемная Маруся, на мгновение прекратившая бесплодные попытки утопить мужа.

– Ухожу, – кивнул в ответ Иван, продолжая улыбаться. – Я ж здесь с пяти утра.

– Там сегодня на завтрак совер-р-ршенно обалденные пир-р-рожные! – восторженно прорычал бизнесмен.

– Учту, – пообещал Иван, как обычно по утрам абсолютно не ощущающий голода, заранее зная, что весь его завтрак будет состоять из двух чашек кофе и одного бутерброда. Но все же бизнесмена поблагодарил: – Спасибо!

– А вечером стриптиз будет! Придете? – дерзко поинтересовалась Вирсавия, захихикала и тут же ушла под воду, скрываясь от возмездия богемной Маруси, возмущенно пропевшей: «Ангели-и-ина! Ка-а-ак ты себя ведешь?!»

Удачливый бизнесмен, улучив момент, пока женская половина была занята междоусобными разборками, злокозненно подмигнул Ивану. Иван подмигнул в ответ, выразив мужскую солидарность.

Слегка обтершись желтым отельным полотенцем, он перекинул его через плечо вместе с шортами, махнул на прощание рукой веселому семейству и направился вверх по деревянным мосткам, предусмотрительно разложенным вдоль всего пляжа – чтобы мелкие камушки не создавали дискомфорта, попадая под нежные ступни отдыхающих граждан. И дальше – по любимой своей тропинке, дав себе слово, что не в последний раз, что вечером непременно снова придет на пляж искупаться, так что в запасе есть еще целых два раза.

* * *

В ресторане было многолюдно. Здесь атмосфера была уже совершенно иной, по-настоящему интернациональной, хотя ничуть не менее оживленной и веселой. Те же любители утреннего плавания, с которыми Иван неоднократно встречался на пляже, торопливо и радостно доедали свои завтраки, сидя за столиками уже с полотенцами наготове и в пляжной одежде. Торопливо и радостно хвалили ресторанную кухню, весело жаловались на головную боль после вчерашнего похмелья. Русские дети объедались шоколадной пастой, намазанной на крошечные булочки или вообще ни на что не намазанной, французские дети чинно поедали овсяные хлопья, залитые молоком. Французские дети по большей части были чистыми, но в глазах у них плясали точно такие же бесенята, как и у перемазанных шоколадной пастой русских детей.

Главный повар стоял у стола с десертами и сиял улыбкой, как начищенный до блеска самовар, символизируя собой безусловные преимущества системы «все включено». Бесшумные и почти невидимые официанты улыбались посетителям, посетители улыбались бесшумным и почти невидимым официантам, главному повару и друг другу. Отовсюду только и слышно было: «приятного аппетита», «bon appetit», «спасибо», «merci». И изредка – «тешеккюрлер», на совершенно безобразном, но очень искреннем турецком, от тех отдыхающих, коих благодарность переполняла прямо-таки через край. В общем, одна большая, дружная и веселая семья.

Девчонки с тугими косами и сине-зелеными глазами в ресторане не было. Иван долго искал ее взглядом, ругая себя за это и в то же время успокаивая тем, что это все-таки лучше, чем думать о Вере и искать взглядом Веру. Искать, заранее зная, что не найдешь, и все равно искать, и снова запрещать себе думать о Вере.

Желтое полотенце – очевидное свидетельство принадлежности девчонки к интернациональной отельной семье. Он ясно видел, как она перекидывала через плечо это желтое отельное полотенце. Следовательно, искать ее среди отдыхаюших – не такое уж бесполезное занятие. В том смысле, что результат очень даже может оказаться положительным. Правда, не совсем понятно, для чего вообще ее искать. Разве что спросить, напомнил себе Иван, в какой именно детско-юношеской спортивной школе она занимается и с каким результатом проплывает стометровку. И почему у нее глаза точно такого же цвета, как море. Впрочем, на этот вопрос девчонка вряд ли ответит.

Девчонка. Сколько ей лет, интересно? С виду – так больше семнадцати и не дашь. Ну, от силы, может быть, восемнадцать – это если ее одеть и накрасить. И причесать нормально, расплести эти косы дурацкие, расплести, расплести, расплести, чтобы не думать о Вере.

Вот ведь как. Иван усмехнулся. Вероятно, в глубине души все еще живет тот самый семилетний мальчишка-первоклассник, который влюбился двадцать лет назад в такую же семилетнюю девчонку с двумя тугими косичками. Наверное, прав был Фрейд, когда толковал о каких-то образах, к которым человек всегда подсознательно стремится. Получается, не заплети незнакомая сегодняшняя девчонка этих дурацких кос – не возникло бы этого дурацкого ассоциативного ряда, и проплыл бы он себе спокойно мимо этой сегодняшней девчонки, и совсем бы ему было неинтересно, в какой именно детско-юношеской спортивной школе…

Да нет, вряд ли. Глаза-то у девчонки сине-зеленые. Цвета моря.

В ресторане ее точно не было. Наверное, успела уже позавтракать. А может, и вовсе не завтракала, а прямо с пляжа нырнула в долмуш и умчалась себе с ветерком в аквапарк в Анталью. Там-то ей и место – катается себе с этих дурацких разноцветных горок, визжит и захлебывается, вылетая с восторгом из немыслимых дурацких туннелей, любуется на ручных дельфинов в дельфинарии.

Девчонка ведь.

Он все-таки поискал ее у бассейна. Побережье искусственного водоема было процентов на девяносто французским. Каждый француз лежал в своем шезлонге, в том самом, в котором лежал вчера и будет лежать завтра, являя собой образец истинно немецкой педантичности. Французские дети вперемежку с русскими детьми плескались в теплом джакузи, с визгами сигали в прохладную воду общего бассейна.

Среди педантичных французов девчонки не было. Среди французских и русских детей – тоже. У дальнего края водоема уже собиралась интернациональная команда толстушек, взирающих снизу вверх, как на богиню, на инструктора по аэробике – русскую студентку Аню, с ослепительной улыбкой Шэрон Стоун и интонациями привокзальной торговки пирожками зазывающую народ на очередной сеанс аква-джима.

Среди интернациональных толстушек девчонки не оказалось.

И на волейбольной площадке, и на теннисном корте не оказалось тоже.

Иван хотел было уже от отчаяния запереться в тренажерный зал и совершить пятикилометровый заезд на велотренажере. А заодно потягать штангу и поискать девчонку в тренажерном зале, раз уж он туда забрел, преследуя благородные спортивные цели.

Но потом разозлился и плюхнулся в первый попавшийся свободный шезлонг, дав себе железное обещание больше не искать девчонку и не думать ни о ней, ни о Вере, а добросовестно лежать и добросовестно смотреть на виртуозную акробатику, демонстрируемую интернациональными толстушками во главе с русской студенткой Аней.

Зрелище оказалось слишком трогательным, чтобы выдержать его более пяти минут, не пролив слез умиления. К тому же от мыслей о девчонке не спасало, поэтому Иван потихоньку прикрыл глаза, освободив себя от визуальных впечатлений. Теперь остался только голос Анечки: и – un! и – deux! и – trois… Можно было бы изучать французские числительные, если бы Иван не изучил их еще лет семнадцать назад, будучи учеником четвертого класса французской спецшколы.

Вырубить звук оказалось намного сложнее, чем убрать изображение, но он все-таки сумел отвлечься от французских числительных и переключиться на музыку. Музыка по утрам была замечательной – никаких навязчивых турецких мотивов, только ленивый классический джаз. Если не видеть огромных колонок, стоящих по обе стороны сцены, и маленьких колонок, подвешенных тут и там, – легко можно было бы представить себе огромный старый патефон вместо современного музыкального центра «Панасоник». Или даже самого Луи Армстронга в компании Эллы Фицджеральд, сидящих неподалеку на пластмассовых белых стульях за пластмассовым белым столом и только ради собственного удовольствия напевающих свою «Колыбельную». Да хоть самого Гершвина можно было себе представить, настолько живым казался сейчас этот старый джаз. Хотя традиция ежеутреинего прослушивания «Колыбельной» и выглядела несколько своеобразной.

Луи Армстронг на некоторое время покинул подружку, дав ей возможность спеть соло. Иван так и видел ее перед глазами – большую черную Эллу с черной шапкой коротких кудрявых волос на голове, в белом платье и белой шелковой накидке, небрежно спущенной с плеч. Абсолютно совершенная женщина с абсолютно божественным голосом. Все эти песни он знал наизусть – и лиричную «Love is Here to Stay», и бесшабашную «Something's Gotta Give», и философски мудрую «Why Was I Born», и множество других песен из тех, что в это утро она спеть не успела. Теперь он видел уже и музыкантов – таких же черных, с белозубыми улыбками, в черных пиджаках, черных галстуках и белых рубашках.

Неожиданный и такой приятный сеанс черно-белого фильма прервался внезапно – музыка стихла, и голос отельного конферансье заставил Ивана вздрогнуть и открыть глаза. Самого конферансье, как и Эллы Фицджеральд с ее джаз-бандом, на сцене не было – был только его голос, льющийся из динамиков. Иван без труда представил себе и его – высокого и плотного француза с черными цыганскими глазами, черными цыганскими волосами и бледно-восковым именем Анис, позаимствованным у осеннего сорта российских яблок.

Анис объявлял программу развлечений на предстоящий День. По окончании сеанса аква-джима всех желающих приглашали сыграть в бочу, затем ждали на сеанс африканских танцев – вполне традиционный и неинтересный перечень отельных забав, в которых Иван никогда не принимал участия. Объявление о вечернем стриптизе было встречено бурными аплодисментами – Иван сразу же вспомнил пышногрудую Ангелину, возмущенную Марусю и главу почтенного семейства, лукаво подмигнувшего ему на прощание. Он ведь тоже подмигнул в ответ, что, видимо, означало согласие прийти на вечернее шоу и разделить восторги по поводу заезжей группы французских стриптизерш. Хотя вовсе не собирался он никуда идти, и уже тем более никакого желания не испытывал смотреть на ночь стриптиз, поскольку для нормального мужика, отдыхающего на курорте в одиночку, без спутницы, подобное шоу может грозить в лучшем случае бессонницей. Главе семейства проще – у него под боком есть живая и теплая Маруся, а у Ивана, кроме одуряющих воспоминаний о прошлом и такого же одуряющего желания от них избавиться, больше ничего нет.

Впрочем, есть еще светлый образ русалки из детско-юношеской спортивной школы. Что тоже не утешает.

Поднявшись, он уже по привычке поискал ее глазами вокруг бассейна, снова не нашел и отправился в номер, где его поджидал ноутбук с незаконченным проектом дизайна интерьера нового гостиничного комплекса, строительство которого затеяли в Саратове и уже почти довели до конца предприимчивые застройщики из столицы. И еще два не таких крупных, но тоже достаточно срочных проекта. Один – для загородной резиденции заместителя главы местного правительства, другой – для богатой дамы, помешанной на фэн-шуй.

Жаркие дневные часы Иван чаще всего заполнял работой. Во-первых, потому, что работу свою любил. Во-вторых, потому, что заказы были срочные. Ну и в-третьих, потому, что при шестидесятиградусной дневной жаре здесь вообще больше нечего было делать. Разве что сидеть у бассейна или за столиком в кафе, накачиваясь разбавленным вином, растворимым кофе или местным самогонным напитком ракия, как и поступала примерно треть отдыхающих. Другая треть в это время летала на парашютах над бескрайним морским простором и ныряла с аквалангами на дно. Третья треть в автобусах, долмушах или автомобилях, взятых напрокат в конторе неподалеку от отеля, отправлялась в шоп-тур на кожаную фабрику в Анталью. Или же посмотреть наскальные могилы, затонувший город, купель Афродиты. Все то, что Иван уже видел. Да и на парашюте он успел полетать, даже не подозревая в себе раньше таких экстремальных наклонностей, и на дно моря уже опускался. Турецкие кожаные куртки не интересовали его в принципе, ракия показалась на вкус гораздо менее приятной, чем отечественный самогон, которым частенько угощал Ивана сосед по лестничной площадке. Растворимый кофе он не любил, а любому вину еще с тринадцати лет предпочитал бутылочное пиво.

В общем, как ни крути, а придется пойти поработать. Несмотря на то что сегодняшний день – последний и по-хорошему просто грешно заниматься работой в этот последний день, но послезавтра дама, помешанная на фэн-шуй, уже ждет от него готовый проект. Дама, кроме страсти ко всему китайскому, обладала также твердым характером президента Путина, деловой сноровкой Билла Гейтса и внешностью принцессы Брунгильды из скандинавского эпоса. Попробуй объясни такой, что у тебя случился экзистенциальный кризис и ты в последний день отпуска решил полетать на парашюте над морем, вместо того чтобы сидеть в номере, уткнувшись носом в монитор. Нет, не получится, и никакой «орбит» от такой Брунгильды не спасет. Собирай потом свои косточки под окном собственного офиса.

Убедив себя таким образом в том, что у него нет другого выхода, кроме как включить ноутбук, Иван уткнулся носом в монитор и выпал из окружающей действительности до семи часов вечера. С перерывом на обед, который пришлось заказать в номер, чтобы не дать себе возможности расслабиться.

Из номера он вышел с покрасневшими белками глаз, почти одуревший от работы и безмерно счастливый оттого, что наконец-то ее закончил, так удачно влепив последнее зеркало прямо напротив входа и покрасив гостиную в оранжевый Цвет. Оранжевый цвет должен был оказать на Брунгильду балансирующее действие, возродить ее вкус к жизни, а также укрепить решимость и волю. В чем она, как сильно подозревал Иван, не очень-то и нуждалась.

Отужинав в приятной компании аниматоров – русской студентки Ани и своего тезки, тоже русского студента, Ивана, выслушав их жалобы на тяжелую жизнь и маленькую зарплату, Иван по традиции и уже почти без капли надежды поискал глазами утреннюю девчонку. Девчонки в ресторане не оказалось. Что ж, по всей видимости, она вообще не завтракала, не обедала и не ужинала, предпочитая питаться солнечной энергией, святым духом или вообще бог знает чем. Или заказывала завтраки-обеды-ужины в номер. Или вообще уже уехала из отеля, поскольку у нее закончился срок путевки. Утром начался – и утром же закончился. Обзорный двухчасовой тур по побережью Средиземного моря. Для очень занятых людей. Такие туры бывают, интересно?

Любопытство настойчиво боролось с Иваном и в конце концов Ивана победило. Поднявшись из-за стола, он зашел в холл и двинулся к ресепшн. За стойкой скучал Шакир, обыкновенный турецкий полиглот, для которого пять языков – всего лишь легкая разминка. Турецкий полиглот Шакир, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, за стойкой вовсе не скучал, а читал роман американского писателя Курта Воннегута, изданный в немецком переводе. «Posse» – красовалась надпись на обложке.

– «Балаган». – Шакир сразу же разгадал не высказанный Иваном вопрос о переводе названия.

– В оригинале читать, наверное, было бы лучше, – заметил Иван, опершись о стойку.

– В оригинале я уже читал, – вежливо улыбнулся Шакир, откладывая книгу в сторону. – Теперь сравниваю.

– И как?

– Не знаю, – задумчиво ответил Шакир. – Все разно сразу мысленно все на греческий перевожу. Автоматически.

– Почему на греческий? – удивился Иван, восхищаясь языковыми способностями турка и почти забыв о причине, которая его сюда привела.

– Потому что греческий – родной. Я ведь грек вообще-то. Просто родился и вырос в Турции. В общем, турецкий грек.

– А, – только и смог сказать Иван.

Турецкий грек Шакир снова вежливо улыбнулся, давая понять, что всегда готов поддержать беседу со скучающим русским туристом, но все же хотел бы знать предполагаемую тематику этой беседы.

– Я вот что спросить хотел. Сегодня утром… В общем… Новая вселилась в отель… гм… туристка. Вот. Вселилась же?

– Вселилась, – подтвердил Шакир вполне равнодушно, делая вид, что совсем не замечает замешательства скучающего русского туриста.

– И она… туристка эта… уже… уехала?

– Нет, не уехала. Она на десять дней, кажется, приехала.

– На десять? – почти облегченно вздохнул Иван, как-то совсем забыв о том, что сам-то он все равно завтра уезжает.

Портье в ответ сдержанно кивнул и снова вежливо улыбнулся.

– А она что же… туристка эта… ну, как сказать… вообще не ест?