Протокол субботы

К вечеру Брагин закончил предварительный просмотр блоков. Кровоизлияния в мягких тканях подтверждали прижизненное сдавление шеи. Ссадина на виске имела слабую тканевую реакцию, недостаточную для уверенного определения момента, но не противоречила повреждению около смерти. Признаков, способных сузить интервал до 20:00–21:00, не было.

Он также сравнил состояние двух аппликаторов. Пакет Анны содержал влажностный индикатор, изменивший цвет в пределах нормы. Неподписанный пакет был из другой партии; срок его изготовления и номер поставки относились к прошлому году.

— Такие ещё были в бюро? — спросил Жданов.

Кладовщица проверила остатки.

— Партию списали весной. Несколько пакетов могли остаться в выездных наборах.

— В том числе в наборе, который Меркулова вынесла в субботу?

— Если набор старый — да. Но комплектацию никто поштучно не фотографирует.

Старая упаковка связывала неизвестный мазок не с утренним отбором, а с выездным запасом. Связь была косвенной: один и тот же пакет мог лежать в шкафу, машине или забытом чемоданчике. Тем не менее история Меркуловой о мазке Павла получила проверяемую границу. Павел не числился получателем выездного набора и утверждал, что к телу аппликатором не прикасался.

Его вызвали для дополнительного опроса. Защитник запретил показывать содержимое контейнера, пока вопросы не будут сформулированы, но согласился на опознание упаковки по фотографии.

— Пакет видел у Галины Петровны, — сказал Павел. — Когда она приехала в медпункт.

— Она брала мазок?

— Достала палочку, потом убрала. Сказала, при плохом свете брать нельзя.

— Касалась шеи?

— Не видел. Я стоял у двери.

— Кто был ближе?

— Она и председатель. Потом председатель вышел.

— Почему раньше не сообщили?

— Вы не спрашивали про палочку.

Ответ почти дословно повторял сторожа с его папкой. Люди не рассказывали событие целиком; они выдавали лишь то, что считали ответом на конкретный вопрос. Между вопросами оставались пространства, куда удобно помещалась чужая версия.

— Меркулова осматривала тело до приезда следственной группы? — спросила Анна.

— Да. Перчатки надела, шею посмотрела. Потом сказала ничего не трогать.

— Синий шнур был?

— Не видел.

— Она называла его?

Павел задумался.

— Спросила, где шнур от бейджа. Я тогда только понял, что его нет.

— До этого вы сообщали ей только о следе на шее?

— По телефону сказал: Виктор мёртв, на шее полоса, стул рядом. Про бейдж не говорил.

Если Павел помнил точно, Меркулова знала об отсутствующем шнуре до осмотра одежды в бюро. Она могла заметить пустой зажим на месте. Но первоначальное описание карточки — «волокна с шеи, синий шнур» — звучало так, будто источник уже существовал как отдельный предмет.

Анна вернулась к фотографиям. На груди Лобанова лежал металлический зажим бейджа. В его пазу сохранился короткий обрывок ткани. Цвет на снимке казался тёмным, почти чёрным. При холодном свете лаборатории он мог оказаться синим.

— Вот откуда она могла знать цвет, — сказала Анна.

Жданов раздражённо приблизил изображение.

— Вы снова нашли невиновное объяснение.

— Я нашла источник знания, доступный любому на месте. Если его не учесть, обвинение будет ложным в этой части.

— А старый аппликатор без подписи?

— Остаётся необъяснённым.

— Контейнер, который она вынесла заранее?

— Остаётся фактом.

— Карточка до поступления тела?

— Остаётся фактом.

— Тогда что меняется?

— Мы не будем утверждать, будто только убийца мог знать цвет шнура.

Жданов молчал несколько секунд, потом закрыл фотографию.

— Ладно. Это я запишу.

Перед окончанием рабочего дня пришёл ответ по серверному времени. Карточку номер двадцать четыре создали в 23:18, но номер зарезервировали ещё в 19:39, через две минуты после того, как Меркулова открыла боковую дверь картой Павла. Система автоматически присваивала номер при сканировании пустой заводской метки. Поля можно было заполнить позднее.

Значит, контейнер действительно существовал в системе до обнаружения тела — пока ещё пустой, без фамилии Лобанова и без описания волокон. В 23:18 Меркулова добавила имя и слова о синем шнуре. В 07:46 исправила описание. В 08:25 внутрь положили документированные образцы Анны. Когда появился неподписанный аппликатор, журнал не показывал.

— Мы видим три разных времени одного предмета, — сказала Анна. — Резервирование пустой тары, заполнение карточки и помещение материалов. Их нельзя называть одним «временем образца».

— Но Меркулова связала пустой контейнер с Лобановым до поступления тела.

— После осмотра места. Это нарушение порядка и возможная подготовка подмены. Не сама подмена.

Брагин передал предварительную справку. В ней было четыре коротких вывода: смерть наступила в результате механического сдавления шеи; ссадина от удара о стул не объясняет смерть; исследованные ткани не позволяют выделить час 20:00–21:00; происхождение второго аппликатора и синего волокна документально не подтверждено.

Анна перечитала последнюю строку. Она не называла виновного и не спасала Павла. Зато отнимала у старой версии право притворяться точной.

Первая проба оказалась не волокном и не мазком. Первой пробой было само время: кто и когда превратил пустой контейнер в доказательство. Оно не отвечало, кто убил Лобанова, но показывало, что узкий интервал возник раньше надёжного исследования — и пережил его только потому, что люди подписывали чужие слова как собственную память.

Ревизор без папки

Рабочее место Виктора Лобанова занимало половину комнаты правления кооператива. Вторая половина принадлежала бухгалтеру и по-прежнему выглядела обитаемой: кружка с выцветшими ромашками, калькулятор под прозрачным чехлом, связка квитанций, прижатая дыроколом. На столе ревизора не осталось ничего личного. Только прямоугольник чистой столешницы отличался от пыльной поверхности вокруг.

— Здесь лежала папка? — спросила Анна.

Председатель «Липок» Сергей Кузьмин показал ладонями толщину.

— Клетчатая тетрадь и скоросшиватель. Виктор всё таскал вместе. Скоросшиватель серый, тетрадь школьная, большая. Он говорил: если цифра не помещается в клетку, значит, её хотят спрятать.

— Когда вы видели их в последний раз? — спросил Жданов.

— В субботу после обеда. Он сидел здесь, ругался с компьютером. Потом взял всё и пошёл к старому медпункту.

Следователь записал ответ и попросил Котову пригласить бухгалтера. Анне он позволил остаться потому, что среди бумаг могли быть документы старого выезда. Она понимала границу: кабинет осматривал не эксперт, а следственная группа; сама она могла лишь объяснить медицинские названия, если такие встретятся.

На стене висела схема участков. Красными булавками были отмечены должники, зелёными — те, кто внёс целевой платёж на ремонт водонапорной башни. Участок Лидии Лобановой, матери Артёма, значился без долгов. Рядом с номером медпункта булавки не было вообще.

— Что именно проверял Виктор? — спросил Жданов.

Кузьмин вздохнул.

— Всё. Поэтому с ним было тяжело, зато касса сходилась. В этот раз — деньги на башню и старые долги. Ещё аренду медпункта. Мы его районной поликлинике отдаём почти даром.

— Бюро судебной медицины к аренде отношения не имеет.

— Сейчас нет. А восемь лет назад медпункт использовали все: фельдшеры, дежурный врач, иногда ваши выездные. После смерти мальчика Виктор начал спрашивать, кто платил за бензин, кому выдавали ключи, почему вызов приняли раньше, чем машина выехала. Сначала думал, что сестра ищет виноватого. Потом сам втянулся.

Анна подошла к схеме. От медпункта к башне вела нарисованная от руки дорожка, которой не было на общей карте кооператива.

— Эта тропа существует?

— Служебная. Заросла почти. По ней раньше носили реактивы для воды.

— Виктор ею пользовался?

— Ходил везде, где можно что-нибудь проверить.

Бухгалтер Тамара Невзорова вошла с ключами на длинной пружине и сразу сказала, что денег не брала. Жданов не возразил, дождался, пока она сядет, и положил перед ней фотографию стола, сделанную председателем в пятницу. На снимке лежали клетчатая тетрадь, серый скоросшиватель и три распечатки с цветными полосами.

— Узнаёте документы?

— Платежи узнаю. Синее — взносы на башню, жёлтое — электричество. Третье не моё.

— А скоросшиватель?

— Виктор сам принёс. На обложке было написано «А. Л.». Я спросила, не Артём ли. Он закрыл.

— Когда?

— В пятницу вечером. Он тогда обнаружил два платежа одной суммы. Один прошёл как ремонт башни, второй — как обслуживание санитарного помещения.