Эфир строгого режима

Мария Вмутьевна тихо опустила вилку на тарелку, деликатно промокнув губы салфеткой. Она помнила и другие времена, но давно привыкла к этим правилам игры.

Игорь сделал глоток из бокала. Разговор с матерью и спокойные рассуждения отца теперь укладывались в более сложную картину. АНДР не была ни идеальным раем из телевизора, ни абсолютным концлагерем из кухонных баек. Это была просто огромная, застоявшаяся корпорация, готовая в любой момент ощетиниться штыками, но предпочитающая торговать и строить.

Никто из сидящих за столом не знал, что эта пятница — лишь начало долгого пути, который через несколько лет заставит их всех переоценить цену этой стабильности.

VI

Время текло не по календарю, а по сетке вещания.

Осень две тысячи восьмого незаметно переплавилась в зиму две тысячи девятого, а затем рухнула в сырую, ветреную весну. Для Игоря эти месяцы слились в одну бесконечную, хорошо освещенную студийную ленту.

Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль загорался красный глаз камеры, и миллионы граждан по всей стране — от заснеженного Ицхак-Сити до душного Биранского приграничья — садились к экранам, чтобы получить свою дозу стабильности. Игорь рассказывал им о новых квотах на вылов рыбы в Понтельере, о запуске конвейеров на заводах Заригонска, о торговых договорах с Муарижской Федерацией и Саломским Царством. Он научился мастерски модулировать голос: тяжелый металл для международных санкций, теплая бронза для внутренних успехов.

Его лицо теперь смотрело с билбордов на каждом крупном проспекте Арианска. В дорогих ресторанах Ицхак-Сити администраторы бросались к нему, едва он переступал порог, предлагая лучшие столики. Жизнь была сытой, комфортной и абсолютно предсказуемой.

Аврора тоже стала частью этой предсказуемости. Они превратились в идеальный тандем. Инь и Ян арианского телевидения. Ее восторженная, почти святая искренность безупречно оттеняла его холодную, мужскую уверенность. Иногда, сидя рядом с ней в студии и слушая, как она с придыханием зачитывает статистику, Игорь вспоминал историю её матери. Но эти воспоминания больше не вызывали у него дрожи — только легкую, снисходительную грусть. Система забрала у Авроры мать, но дала ей уютную, пуленепробиваемую иллюзию. Кто он такой, чтобы эту иллюзию разрушать?

Киронк больше не вызывал его в свой прокуренный кабинет. Отдел идеологического контроля был доволен. Механизм работал без сбоев. Государство строило дома, собирало налоги, держало армию в боевой готовности и готовилось к главному событию десятилетия.

Наступил май две тысячи десятого года.

Арианск преобразился. Широкие проспекты отмыли от весенней грязи. На фасадах министерств, на витринах супермаркетов и над входами в станции метро появились свежие, напечатанные на глянцевом виниле плакаты. С них в светлое будущее смотрел Триан Трианович Тутиков — немного отретушированный, лишенный старческих морщин, которые Игорь видел вблизи глазами своего отца, но всё такой же монументальный.

Десятое мая выдалось по-летнему душным. В главном ньюсруме телецентра царила нервозная, наэлектризованная атмосфера. До выборов оставались считанные дни. Редакторы носились между столами со свежими рейтингами и сводками настроений в регионах.

Игорь сидел в гримерной, меланхолично наблюдая, как ассистентка поправляет лацканы его нового костюма из дорогой импортной ткани.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, Игорь, — щебетала она, смахивая невидимую пылинку с его плеча.

— Спасибо, Рита. Главное, чтобы костюм не бликовал в кадре, — дежурно отозвался он, глядя на свое отражение. В свои двадцать пять он выглядел старше. Взгляд утяжелился, в уголках губ залегла циничная складка человека, который знает, как именно делается история.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Аврора. В руках она сжимала стопку свежих распечаток. Её глаза сияли так ярко, будто она лично выиграла в государственную лотерею.

— Игорь, вы уже видели утренние сводки? — она подбежала к нему, потрясая бумагами. — Это невероятно! Триан Трианович опережает остальных кандидатов с колоссальным отрывом. Народ с ним!

— Кто бы сомневался, — Игорь мягко улыбнулся, забирая у неё свой экземпляр текста. — Ахахомбирмин и Лукакинов даже не пытаются изображать конкуренцию.

— Ну как вы можете быть таким спокойным? — она шутливо толкнула его в плечо. — Это же исторический момент! Мы вступаем в новое десятилетие.

Под потолком захрипел динамик внутренней связи. Голос Абиджана Ахиломина, неизменный, как гранитные набережные столицы, скомандовал:

— Пельмешкин, Иннес. В студию. Пять минут до эфира. Дайте мне сегодня максимум торжественности.

Игорь поднялся, одернул пиджак и направился к выходу. Шагая по глушащим звук ковровым дорожкам коридора, он пробежал глазами по первым строчкам суфлерного текста.

«Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня 10 мая. До президентских выборов осталось всего шесть дней…»

Он толкнул массивную дверь Шестой студии и шагнул в ледяной свет софитов. Дитя системы окончательно повзрослело. Золотая клетка захлопнулась, но ключи от нее теперь были в его собственных руках. По крайней мере, ему так казалось.

Часть II. Магия кадра

Глава 3. Параллельный монтаж

I

Приказ о срочной командировке упал на стол Игоря утром одиннадцатого мая, на следующий день после его триумфального предвыборного эфира. Идеологическому отделу срочно требовался финальный, оглушительный аккорд. Избирателю нужно было показать не только успехи АНДР, но и то, что ждет страну, если она свернет с правильного курса. А лучшим зеркалом для этих целей всегда служила Биранская Республика.

Международный аэропорт Арианска гудел, как растревоженный улей из стекла и бетона. Под высокими сводами терминала смешивались запахи дорогого парфюма из зоны беспошлинной торговли, крепкого кофе и авиационного керосина. Жизнь здесь кипела круглосуточно.

Игорь стоял у панорамного окна, наблюдая за суетой. Вопреки расхожему мнению, железного занавеса в АНДР не существовало. Граждане могли путешествовать, летать рейсами иностранных авиакомпаний и отдыхать на курортах Джингии. Правда, для рядового арианца этот процесс превращался в многомесячный марафон: нужно было собрать десятки справок, пройти собеседования и, что самое главное, «занести» пухлый конверт нужным людям в районном отделении «АНДР-Услуг». Только тогда бюрократическая машина со скрипом выдавала заветный загранпаспорт.

Вон там, у стоек регистрации, галдела пестрая толпа туристов из Объединенных Штатов Бульбании — они размахивали яркими путеводителями и громко восхищались монументальной архитектурой терминала. А всего в пятидесяти метрах от них, в сером, огороженном лентами углу, сидела на своих баулах угрюмая группа биранских мигрантов. Их окружало плотное кольцо арианской милиции — они ждали ближайшего депортационного рейса. Два параллельных мира под одной крышей.

— Пельмешкин! Спускайся с небес, у нас посадка через двадцать минут! — звонкий, пропитанный дерзостью голос вывел Игоря из задумчивости.

К нему, цокая каблуками и ловко лавируя в толпе, приближалась Марфуша Лукьянова. Несмотря на свои двадцать пять лет, Марфуша была главным выездным режиссером телеканала. На ней были узкие джинсы, стильная кожаная куртка и темные очки, которые она принципиально не снимала даже в полумраке помещений. Она смачно жевала жвачку, всем своим видом демонстрируя, что видела в этой жизни вообще всё.

Следом за ней, тяжело отдуваясь и таща на плече массивный кофр с камерой, плелся Станко Скуфич. Выходец из Арстотцки, Станко был оператором от бога, но внешне напоминал завсегдатая дешевого пивного бара. На нём была расстегнутая на груди цветастая малькийская рубашка3[1], которая даже не пыталась скрыть внушительный пивной живот.

— Станко, если ты сейчас же не ускоришься, я отправлю тебя в багажное отделение вместе со штативами, — бросила Марфуша через плечо, не переставая жевать.

— Начальница, имей совесть, — пробасил Станко, останавливаясь и утирая пот со лба. — Я только что выпил две кружки холодного в буфете. Мой центр тяжести смещен.

Он добродушно хрюкнул, рассмеявшись собственной шутке, и протянул Игорю широкую, мозолистую ладонь.

— Готов показать миру загнивающий юг, звезда экрана? — спросила Марфуша, сдвигая очки на кончик носа. В отличие от Авроры, она не питала никаких иллюзий по поводу их работы. За свои командировки она была в Бирании раз десять и прекрасно знала, как устроена политическая кухня. — План такой: прилетаем, кидаем шмотки в гостинице и сразу берем такси до южной промзоны Бир-Куца. Там есть отличные кварталы — трубы текут, штукатурка сыплется, местные бродяги в бочках костры жгут. Снимем тебя на этом фоне.

— А в подводке скажем, что это в двух кварталах от их президентского дворца, — понимающе кивнул Игорь.

— Именно! — Марфуша надула розовый пузырь из жвачки, который лопнул с тихим хлопком. — Стандартная схема. Зритель должен поперхнуться ужином от ужаса. Погнали, нас ждет самолёт.

Процедура выезда из АНДР всегда была напряженной. Суровые пограничники долго вертели в руках красные паспорта, сверяли лица с фотографиями так, будто подозревали в каждом выезжающем шпиона. Зато прибытие в Биранскую Республику оказалось шокирующе рутинным.

Когда самолет приземлился в Бир-Куце и они вошли в здание аэропорта, Игорь внутренне приготовился к многочасовым допросам — всё-таки они журналисты враждебного государства. Но тучный биранский пограничник в песчаной форме лишь широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, хлопнул печатью по странице и на ломаном языке произнес: «Добро пожаловать в Республику, друзья!».

— Они всегда такие добрые? — тихо спросил Игорь у Станко, когда они вышли в зал прилета.

— А то, — оператор хрюкнул, закидывая кофр на тележку. — У них экономика трещит, им любая иностранная валюта в радость. Даже наша.

На выходе из терминала на них обрушился тяжелый, сухой зной. Бир-Куц дышал пылью и нагретым асфальтом. Игорь огляделся, ожидая увидеть руины или толпы оборванцев, о которых он сам же вещал пару дней назад.

Но город жил. Да, он выглядел беднее Арианска. Здесь преобладали песочно-желтые тона, плоские крыши и архитектура, напоминающая лабиринты жаркого юга. По улицам сновали старенькие, залатанные автомобили и шумные мопеды. Надписи на магазинах и учреждениях были выполнены местным алфавитом — пугающей вязью из острых, словно инопланетных, ломаных букв.

Но главным, что бросалось в глаза, был милитаризм. Он был разлит в самом воздухе. Если в АНДР везде висели плакаты со строителями и тракторами, то здесь с каждого билборда на прохожих смотрели танки, шеренги солдат и, конечно же, ОН.

Биран ибн Биран, которого в арианских новостях давно локализовали до Бирана Бирановича.

Игорь вгляделся в огромный плакат на противоположной стороне улицы. Бессменный лидер Бирании пришел к власти в ходе вполне демократических выборов за год до революции Тутикова. И с тех пор просто не уходил, благо местная конституция не ограничивала количество сроков. С плаката смотрел лысый, темнокожий мужчина лет семидесяти. Его лоб бороздили глубокие морщины, а одет он был в строгий костюм песчаного цвета и тот самый зеленый галстук, который так любил носить арианский цензор Киронк.

Иронично, подумал Игорь. Их имена звучали как злая шутка судьбы — Триан Трианович и Биран Биранович. Два лидера, два полюса, которые пугали свои народы лицами друг друга, чтобы удерживать власть. И, судя по чистым, хоть и пыльным улицам Бир-Куца, биранский диктатор справлялся со своей задачей ничуть не хуже.

Город вовсе не был свалкой. Он был просто другим.

— Ну чего застыл, Пельмешкин? — Марфуша уже махала рукой водителю дребезжащего желтого такси. — Грузимся! Нам еще предстоит найти здесь настоящую помойку, чтобы твой папочка... то есть, твое начальство в Доме Советов осталось довольно рейтингами!

Игорь вздрогнул, но промолчал, садясь на раскаленное заднее сиденье. Командировка обещала быть интересной.

II

Желтое такси, натужно кашляя выхлопной трубой, высадило их на глубокой окраине Бир-Куца — в промышленном районе, который помнил лучшие времена еще до прихода к власти Бирана Бирановича.

Здесь пахло нагретой пылью, специями и машинным маслом. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая краски.

— Идеально, — Марфуша с удовольствием огляделась, надувая очередной пузырь из жвачки. — Прямо декорации для фильма про конец света. Станко, расчехляй свою шарманку!

Оператор недовольно крякнул, поставил тяжелый кофр на потрескавшийся асфальт и начал собирать камеру. Его расстегнутая цветастая рубашка уже прилипла к спине от пота.

Игорь осмотрелся. Да, район выглядел уставшим. Вдоль дороги тянулась теплотрасса с облезшей изоляцией, на углу стоял переполненный мусорный бак, а стену кирпичной пятиэтажки украшал выцветший плакат: Биран Биранович сурово смотрел вдаль, а под ним красовалась угловатая надпись на местном языке.

Но если посмотреть чуть правее, картина менялась. Буквально через дорогу возвышалось новенькое, облицованное светлым камнем здание медицинского центра, вокруг которого суетились рабочие, высаживая молодые пальмы.

— Так, Пельмешкин, слушай задачу, — Марфуша подошла к Игорю, деловито поправляя темные очки. — Встаешь вон там, у мусорки. Спиной к стене с плакатом.

— А больницу на фоне мы, конечно же, вырежем? — иронично уточнил Игорь, кивая в сторону светлого здания.

— Какую больницу? — Марфуша округлила глаза в притворном непонимании. — В Бирании нет больниц, Игорь. Все деньги ушли на танки. Станко, ты видишь больницу?

— Я вижу только свою мизерную зарплату и полное отсутствие пива, — пропыхтел оператор, закрепляя тяжелый объектив. Он прищурился в видоискатель и крутнул кольцо фокуса. — Не волнуйся, парень. Я возьму такой ракурс, что в кадре будет только ты, помойка и лицо их плешивого вождя. Ни один белый кирпичик в эфир не попадет. Магия оптики.

Игорь послушно встал на указанную точку. Жара плавила асфальт сквозь подошвы туфель.

В этот момент из-за угла вырулил старенький, скрипучий велосипед, к которому была приварена деревянная тележка. Ей управлял смуглый, высушенный солнцем старик в простой хлопковой рубахе. Заметив людей с камерой, старик притормозил. Его лицо, испещренное морщинами, расплылось в широкой, беззубой улыбке.

— Шулим, орхам! — громко и приветливо произнес он, указывая мозолистой рукой на свою тележку. Там в пластиковом контейнере со льдом лежали запотевшие бутылки. — Майим карим? Халь меод ха-йом каль!

Игорь инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас старик начнет ругаться или требовать убрать камеру.

— Что он говорит? — Марфуша повернулась к Станко. — Ругается?

— Да щас прям, — оператор добродушно хрюкнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Он говорит: «Приветствую, гости! Воды холодной не желаете? Очень жарко сегодня».

Старик, поняв, что его обсуждают, закивал еще активнее, достал одну бутылку и протянул её в сторону Игоря, продолжая улыбаться.

Марфуша на секунду замерла, её челюсти перестали жевать жвачку. В голове опытного режиссера шел стремительный процесс монтажа реальности.

— Шикарно, — выдохнула она наконец. — Просто подарок небес. Станко, бери старика в кадр. Крупно. Только воду обрежь, сними его лицо и протянутую руку.

— Сделано, начальница, — камера мягко повернулась на штативе.

— А теперь ты, Пельмешкин, — Марфуша ткнула пальцем в грудь Игоря. — Твой текст. Скажешь следующее: «Отчаяние и нищета довели простых биранцев до края. На улицах столицы старики со слезами на глазах умоляют иностранцев о куске хлеба, в то время как милитаристская верхушка продолжает грабить страну».

Игорь посмотрел на старика. Тот всё еще приветливо улыбался, предлагая ледяную воду в раскаленном городе. Человек просто хотел помочь изнывающим от жары иностранцам.

Внутри Игоря что-то неприятно кольнуло. Одно дело — читать выдуманные цифры про абстрактные тракторы в стерильной студии Арианска. И совсем другое — стоять здесь и превращать чужую доброту в унизительную ложь на глазах у миллионов телезрителей.

— Ну чего застыл? — прикрикнула Марфуша. — Мотор идет! Эфир сам себя не снимет!

Игорь сглотнул вязкую слюну. Холодный рассудок, как учил отец. Ничего личного. Это просто баланс сил в Джингии.

Он выпрямил спину, посмотрел прямо в стеклянный глаз объектива и включил свой фирменный, уверенный баритон.

— Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня мы ведем репортаж из самого сердца Биранской Республики. И то, что мы видим здесь, шокирует…

Старик продолжал стоять с протянутой бутылкой, не понимая ни слова из того, что говорил этот красивый молодой человек в дорогом костюме, и даже не догадываясь, что в эту самую секунду он становится главным символом биранской нищеты для целого соседнего государства.

III

— Снято! — звонко скомандовала Марфуша.

Красный огонек на камере Станко погас. Режиссер с облегчением выдохнула, сдвинула темные очки на лоб и вдруг как-то сразу растеряла всю свою дерзкую телевизионную стервозность. Она подошла к улыбающемуся старику, достала из кармана куртки смятую купюру в пятьдесят тысяч бирхаков — сумму, на которую здесь можно было пообедать всей съемочной группе, — и вложила её в мозолистую ладонь.

Затем она аккуратно забрала у него бутылку со льдом.

— Спасибо, отец. Тальцорах, или как там у вас, — мягко произнесла она и повернулась к Игорю. — Чего смотришь, Пельмешкин? Работа есть работа, но у меня нет цели грабить пенсионеров.

Игорь промолчал, принимая из её рук ледяную воду. В этот момент позади них раздался короткий, требовательный вой сирены.

К тротуару плавно причалил патрульный автомобиль зелёного цвета с включенными проблесковыми маячками. Из него неторопливо вышли двое полицейских в отутюженной форме.

Спина Игоря мгновенно покрылась липким потом. В АНДР появление милиции во время несанкционированной съемки, да еще и иностранцами, означало немедленное задержание, изъятие аппаратуры и долгие часы допросов в подвале с серыми стенами. Он уже мысленно прикидывал, сможет ли отдел идеологического контроля вытащить их из биранской тюрьмы до выборов.

Один из полицейских подошел ближе, положив руку на пояс.

— Добрый день, уважаемые гости, — произнес он на биранском, а Станко, не отрываясь от разборки штатива, начал тихо переводить. — Вы выбрали не самое удачное место для осмотра достопримечательностей. Здесь промышленная зона, интенсивное движение грузовиков. Это небезопасно.

Игорь моргнул, не веря ушам.

— Мы... мы просто туристы, — на ломаном биранском выдавил Станко, пряча объектив в кофр. — Искали колорит.

— Колорит лучше искать на Центральном рынке, — полицейский добродушно улыбнулся, и его напарник утвердительно кивнул. — Пожалуйста, отойдите от проезжей части. Если вам нужно такси до центра, мы можем вызвать по рации.

Никаких проверок документов. Никаких криков о шпионаже. Они просто убедились, что зеваки с камерой не попадут под колеса.

— Спасибо, мы сами, — буркнула Марфуша, отступая на безопасный тротуар.

Когда патрульная машина скрылась за поворотом, Игорь задумчиво посмотрел на бутылку с водой в своей руке. Картина «ужасающего милитаристского режима», которую он так старательно рисовал в студии, начала трещать по швам, сталкиваясь с банальной человечностью.

Через час они уже гуляли по центру Бир-Куца.

Здесь столица выглядела иначе. Узкие улочки сменялись просторными площадями, вымощенными светлым камнем. Всюду кипела торговля: на первых этажах зданий ютились бесконечные лавки с коврами, специями, медной посудой и дешевой электроникой. Да, здесь не было монументальных стеклянных небоскребов Ицхак-Сити или имперского гранита Арианска. Архитектура была хаотичной, слегка потрепанной ветрами, но живой.

Из репродукторов на столбах лилась не маршевая музыка, а ритмичные, тягучие восточные мотивы. И только гигантские портреты Бирана Бирановича, строгим взглядом взирающего на эту суету, напоминали о том, что власть здесь держится железной хваткой.

Устав от жары, съемочная группа зарулила в небольшую уличную забегаловку, спрятанную под плотным полосатым тентом. Станко немедленно заказал три порции жареного на углях мяса с лепешками, активно жестикулируя перед продавцом.

— Ну, первый блин не комом, — Марфуша плюхнулась на плетеный стул, вытягивая гудящие ноги. — Кадры с помойкой вышли отличные. Для контраста снимем еще, как местные на рынке торгуются из-за монеек, и можно возвращаться в цивилизацию.

— А цивилизация — это у нас, значит? — раздался вдруг чистый, абсолютно лишенный акцента голос на арианском языке.

Они обернулись. За соседним столиком, потягивая густой черный кофе из крошечной чашки, сидел мужчина лет пятидесяти. У него были светлые глаза, выдающие в нем уроженца северных широт, седеющая борода и выжженная солнцем кожа. Одет он был в простую льняную рубашку.

— Арианцы? — мужчина приветливо приподнял чашку. — Узнаю этот снисходительный столичный тон за километр.

— А вы, я смотрю, земляк? — Марфуша чуть сдвинула очки, с любопытством разглядывая незнакомца. — Марфа. Это Игорь и Станко.

— Вадим, — мужчина пересел за их столик, пододвинув свой кофе. — Давно я не слышал родную речь без телевизионного пафоса. Работаете здесь?

— Туристы, — быстро ответил Игорь, вспомнив, что кофр с камерой лежит у ног Станко.

— Да бросьте, — Вадим усмехнулся, глядя на тяжелый профессиональный кейс. — Туристы из АНДР сюда не ездят. Нас же со школы учат, что Бирания — это филиал ада. Снимаете очередной сюжет о том, как мы тут доедаем последних ежей?

Марфуша закинула ногу на ногу и с вызовом посмотрела на земляка.

— А разве нет? Слушай, Вадим, я понимаю — ностальгия и всё такое. Но раз ты наш, объясни мне одну вещь. Вот открыли у нас границы. Выезжай — не хочу, если справки соберешь. Люди едут в Муарижскую Федерацию, в Друссельштейн, где высокий уровень жизни. Почему ты из всех благополучных стран мира выбрал вот это? — она обвела рукой пыльную улицу и плакат местного вождя. — Песок, жара и диктатор в зеленом галстуке?

Вадим ничуть не обиделся. Он неторопливо отломил кусочек принесенной официантом лепешки и отправил в рот.

— Потому что здесь честнее, девочка.

— Честнее? — фыркнул Игорь, вспоминая слова отца о проекте и стабильности. — У них один президент правит уже черт знает сколько лет. У них нищета на окраинах.

— Верно, — спокойно согласился Вадим. — Я уехал из Арианска в девяносто восьмом, в самый разгар Лирской мясорубки. Я видел, как там работает система. В АНДР государство лезет к тебе в кровать, в тарелку и в голову. Если ты не улыбаешься плакату Тутикова, ты — враг народа. Там всё построено на тотальном лицемерии. Вы строите фасады, а за ними прячете страх.

Он допил кофе и поставил чашку на блюдце.

— А здесь... Да, Биран Биранович — диктатор. Да, экономика хромает. Но местной власти плевать, о чем я думаю на своей кухне. Да и в целом плевать на все мои действия! Они не заставляют меня ходить на парады и не проверяют, висит ли у меня в пекарне портрет вождя. Я плачу налоги, пеку свой хлеб, и меня никто не трогает. Бирания не притворяется раем на земле. Она такая, какая есть. Пыльная, шумная, иногда жесткая, но живая. А вы в своей Ариании живете в огромном, красивом театре, где зрители давно стали заложниками труппы.

Вадим поднялся из-за стола, бросил пару десятитысячных купюр за кофе и кивнул им на прощание.

— Удачи с вашим репортажем. Постарайтесь не сильно врать. Хотя бы самим себе.

Он растворился в толпе, оставив съемочную группу в тягучем молчании. Станко сосредоточенно жевал мясо, делая вид, что очень увлечен едой. Марфуша нахмурилась и впервые за день перестала жевать жвачку, глядя на пустую кофейную чашку Вадима.

А Игорь смотрел на залитую солнцем площадь Бир-Куца и чувствовал, как фундамент его уверенности, старательно возведенный отцом, дает очередную, очень глубокую трещину.