Ахтиар

Ночью армия Альбиноса поднялась на поверхность. В темноте их строй казался хаотичным, как стая испуганных птиц, но сами бойцы этого не замечали. Они шли вперёд, ведомые жаждой новой жизни и страхом перед своим лидером. Их шаги гулко отдавались по мёртвому асфальту, а дыхание в противогазах звучало как хриплый шёпот судьбы.

Они вышли к бывшим виноградным полям — месту, которое когда-то пахло солнцем и спелыми гроздьями, а теперь источало только гниль и пустоту. И тут земля дрогнула. Сначала едва заметно, будто кто-то провёл ладонью по её поверхности, а потом сильнее. Из темноты, словно воплощение кошмара, вылетела огромная улитка — её панцирь мерцал в лунном свете, как мокрая сталь. За ней появились ещё две.

Бойцы Альбиноса открыли огонь, но их выстрелы были беспорядочными, как крики в панике. Они стреляли в темноту, не видя цели, и только вспышки автоматов на мгновение вырывали из мрака чудовищные силуэты. Гигантские улитки двигались с пугающей скоростью, их тела скользили по земле, оставляя за собой липкий след. Через несколько минут всё было кончено: неопытные бойцы, впервые державшие оружие, были раздавлены, буквально смяты чудовищными телами.

Лишь около тридцати человек, включая самого Альбиноса, смогли спастись. Они бежали короткими перебежками, прячась за обломками зданий, и вернулись в Химсклады, оставив на поле боя не только тела, но и часть своей уверенности. Это было первое поражение Альбиноса — горькое и унизительное. Но вместо того чтобы усомниться в своих планах, он лишь крепче сжал кулаки. Его мечта о крепости стала навязчивой идеей, а поражение — топливом для новой ярости.

Извлекая уроки из неудачи, Альбинос решил действовать хитрее. Он выбрал разведку. Через пару недель он отобрал четверых самых крепких бойцов и повёл их на поверхность сам. Теперь они двигались осторожно, короткими перебежками, прижимаясь к земле, как хищники. Им удалось миновать виноградники и почти приблизиться к Двести двадцать первому.

Но в какой-то момент один из бойцов заметил впереди тёмные силуэты — три фигуры, медленно двигавшиеся на полусогнутых ногах, в противогазах, с рюкзаками за спинами. Альбинос дал сигнал залечь. Они укрылись в высокой траве, которая пахла пылью и смертью, и замерли, сливаясь с ночью.

Альбинос хотел подпустить незнакомцев поближе, чтобы атаковать внезапно. Когда до них оставалось всего несколько метров, он подал знак. Бойцы выскочили из травы, окружив сталкеров. Автоматные очереди разорвали тишину, вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из темноты искажённые лица и напряжённые позы. Но уже через мгновение стало ясно: что-то пошло не так.

Сталкеры исчезли. Не отступили, не побежали — просто растворились в темноте, будто их и не было. Бойцы Альбиноса замерли, вглядываясь в траву, которая теперь казалась живой, шевелящейся от напряжения. Они знали: противник не ушёл — он затаился, выжидая момент.

Опытные сталкеры, едва услышав первые выстрелы, поняли, что имеют дело с дилетантами. Они использовали свою ловкость, чтобы обойти отряд и зайти с тыла. Несколько минут тянулись бесконечно, как вечность, сжатая в секунды. Бойцы Альбиноса начали медленно пятиться, пытаясь держать под контролем всё пространство вокруг, но каждый шаг назад лишь приближал их к ловушке.

Один за другим они исчезали в траве — бесшумно, как тени. Первый, второй, третий… Никто не кричал, не звал на помощь — всё происходило в зловещей тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием и стуком сердец. Когда Альбинос обернулся и увидел сталкера, выросшего за спиной его бойца, он открыл огонь, стреляя в темноту с отчаянием человека, который понимает, что проиграл.

Патроны быстро закончились. Альбинос бросился бежать, петляя между обломками, стараясь не выдать себя шумом. Он возвращался в Химсклады не как победитель, а как загнанный зверь, чья мечта о крепости теперь казалась насмешкой. Но в его груди разгорался новый огонь — огонь ненависти, который обещал, что это поражение не будет последним.

Теми самыми сталкерами и были Антонов, Валерка и новичок, который, кстати, после этого сражения стал полноценным и заслуженным сталкером двести двадцать первого.

— А зачем хоть Сергеич нас отправляет, не сказал? — поинтересовался я, постукивая пальцами по ржавому краю стола. В воздухе висел запах сырости и старого железа — будто сама комната шептала: «Не выходи, тут хотя бы сухо».

— Да говорит, что те, что до нас ходили, дошли до «Миру Мир» и сигнал поймали там, — ответил Антонов. Он копался в рюкзаке с такой сосредоточенностью, будто искал не карту, а смысл жизни. Наконец выудил потрёпанный лист, развернул его с аккуратностью, с какой разворачивают хрупкую реликвию, и ткнул пальцем в точку, едва заметную среди серых линий. — Вот тут! Но откуда тот сигнал, не поняли, ибо их щиманула тварь какая‑то, живёт вроде там. Единственное, что они успели услышать, было что‑то вроде просьб о помощи и координаты…

Я наклонился ближе, прищурился, пытаясь разглядеть в этих каракулях хоть намёк на ясность.— То есть мы точно знаем, куда идти? — перебил я товарища, не скрывая скепсиса.

Антонов почесал затылок, и на секунду его лицо стало почти виноватым.— В том‑то и дело, что не знаем… Координаты успели запомнить не полностью, а только первые несколько цифр, и непонятно — долготы или широты. Может, вообще номер чьей‑то квартиры был, кто их разберёт. — Он вздохнул, будто сам устал от этой неопределённости. — Короче, Сергеич отправляет проверить, так сказать, дослушать передачу и по возможности проверить место, откуда сигнал шёл. Может, для Ахтиара что‑то полезное притащим, а может, приведём… ну, знаешь, как в прошлый раз: вместо припасов — компанию из трёх зубастиков.

Я невольно хмыкнул. Ахтиар… Раньше это слово звучало как имя города, гордое и звонкое. Теперь оно стало почти шёпотом, попыткой удержать прошлое в ладонях, которые всё равно его роняли.

— А если там охрана или твари какие‑нибудь ползучие? — переспросил я, всматриваясь в карту, будто она могла сама заговорить и всё объяснить.

— Я же тебе говорю, Лёха, — разведать! — Антонов чуть повысил голос, но в нём не было злости, скорее усталость от необходимости повторять очевидное. — И если будет возможность, то только тогда идти, искать и тащить это сюда. Теперь дошло? — Он резко свернул карту, словно хотел упрятать в неё всю неопределённость мира, и запихал её обратно в рюкзак.

Тут подал голос Валерка, развалившийся на ящике с видом человека, которому все беды мира — не более чем досадная помеха к обеду.— Главное, опять не напороться на этого придурка белобрысого, — протянул он, закатывая глаза так, будто одно воспоминание о противнике уже вызывало изжогу. — А то уже в печёнках сидит — его дураков‑дилетантов мочить. Откуда он их только берёт? Небось по объявлению: «Нужны идиоты с автоматами, опыт не обязателен».

Антонов фыркнул, и напряжение в комнате чуть спало.— О да! — подхватил он. — Эти точно всё никак не угомонятся. Хотя мы будем в другую сторону от них идти, глядишь, и не встретим. — Он выдержал паузу, будто прислушивался к собственным надеждам, а потом решительно мотнул головой. — Ладно! Хватит трепаться, скоро выдвигаемся. В семь часов жду вас на Восточном портале, и не опаздывайте. Если Лёха опять будет выбирать сухари по степени чёрствости, а Валерка — рассказывать анекдоты про мутантов, мы так до зимы не выйдем.

Валерка театрально приложил руку к сердцу.— Эй, мои анекдоты — это моральная поддержка отряда! Без них в рейде тоска и безысходность. А так хоть посмеёмся, пока убегаем.

Я только покачал головой, пряча улыбку.— Ладно, пойду на рынок. Надо хоть что‑то в дорогу взять, а то вчера с Настей и Кирюхой доели всё, что можно было доесть. Даже банку тушёнки, которую мы берегли «на крайний случай». Видимо, крайний случай наступил и незаметно прошёл.

— Только не бери эти «энергетические батончики» с рынка, — буркнул Валерка. — В прошлый раз я один съел — и потом три часа чувствовал себя атомной станцией в режиме перегрузки. Энергия была, а вот направления не было: бегал кругами и орал, что я — сверхчеловек.

Антонов уже застёгивал куртку, но на этих словах не удержался и хмыкнул:— Вот поэтому ты у нас и отвечаешь за мораль, а не за провиант.

Я подхватил свой рюкзак, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на плечи — не просто вес снаряжения, а вес ответственности. Но сейчас, среди этих шуток и ворчания, тревога казалась чуть менее острой. В конце концов, если идти навстречу неизвестности, то лучше делать это с теми, кто хотя бы умеет смеяться в лицо опасности.

До выхода в рейд оставалось чуть меньше трёх часов. И пусть маршрут был туманным, а цель — расплывчатой, одно я знал точно: мы пойдём. Потому что так было всегда.

Я спустился на первый уровень, который жители Ахтиара называли между собой Дуга, и направился в сторону рынка.

Спуск на первый уровень напоминал погружение в горло какого-то доисторического зверя. С каждым пролётом лестницы воздух густел, теплел, обретал плотность. К тому моменту, когда ботинки касались площадки Дуги, ты уже не дышал — ты заглатывал. Воздух здесь был не просто тяжёлым, он был осязаемым: его можно было почти лизнуть, почти увидеть, и от этого хотелось немедленно вытереть язык.

Дуга жила своей особой, угрюмой жизнью — не той, что теплится наверху, под холодным светом ламп, а той, что кормится суетой, жадностью и чужой усталостью. Сюда, на первый уровень, стекались те, кому не нашлось места в чистых, проветриваемых ярусах Ахтиара, где ещё пытались сохранять видимость порядка. Торговцы, бродяги, девочки лёгкого поведения — все они осели здесь, будто сама тяжесть этого места притягивала тех, кто привык держаться на грани.

Торговцы стояли у своих прилавков, как хищники у добычи: не столько предлагали товар, сколько ждали, когда покупатель сдастся. Их голоса сливались в единый гул — крик, рычание, уговоры, угрозы, всё разом. Кто-то надрывался, расхваливая банку тушёнки с помятым боком, будто это был редкий деликатес, а не сомнительный кусок мяса в желе. Кто-то, наоборот, шептал, склоняясь к прохожему, и предлагал «кое‑что особенное» — вещь, которую нельзя выставлять на всеобщее обозрение: старый дозиметр, фильтр с почти полным ресурсом, пачку сигарет, которую берегли, как сокровище.

Девочки лёгкого поведения держались чуть поодаль, в полутени, там, где свет ламп не добирался до лиц и оставлял только силуэты. Они не кричали, не тянули за рукав, не спорили с другими торговцами. Их оружие было тише: усталая улыбка, лёгкий кивок, взгляд, в котором читалось: «Я знаю, как тебе сейчас тяжело». Для сталкеров, вернувшихся из рейда, где каждый шаг мог стать последним, это было почти спасением — не столько тело, сколько возможность на несколько минут забыть, кто ты и где находишься. И в этом не было ни романтики, ни красоты — только горькая, выстраданная необходимость.

Бродяги шныряли между рядами, как тени, стараясь не привлекать к себе внимания. Они не продавали и не предлагали ничего, кроме своего присутствия — навязчивого, липкого, будто прилипшего к подошвам. Кто‑то просил милостыню, глядя исподлобья, с той особой смесью унижения и злости, которая появляется, когда гордость уже давно растоптана. Кто‑то просто толкался среди людей, в надежде ухватить то, что плохо лежит: забытую сумку, выпавший патрон, банку, которую поставили не туда. Они знали каждый угол, каждую щель, где можно спрятаться, и двигались так, будто сами стены были им союзниками.

А над всем этим висел густой, тяжёлый воздух — смесь запахов, от которых хотелось зажмуриться и задержать дыхание.

Запах набрасывался волной. Не один, а целая армия запахов, каждый из которых по отдельности вызвал бы рвотный рефлекс, но вместе они сливались в нечто настолько монолитное и безжалостное, что организм сдавался и переставал сопротивляться. Тухлые продукты, подгнившая картошка, кислая репа, человеческий пот, въевшийся в одежду так глубоко, что уже не отличался от запаха тела. Человеческие испражнения, которые никто особо не стеснялся. И поверх всего этого — сладковатый, тошнотворный дух гнили, будто где-то рядом кто-то забыл мешок с отходами фермы, и тот тихо разлагался уже не первый месяц.

Дуга жила своей жизнью, и эта жизнь была грязной, громкой и совершенно лишённой стыда. Торговцы, немытые, с въевшейся в ладони чернотой и глазами, в которых читалась вечная жажда наживы, орали во всё горло, перебивая друг друга. Их голоса ударялись о бетонные стены и потолок, возвращались эхом и складывались в какофонию, от которой звенело в ушах. Каждый тянул к прохожему свои руки, совал под нос товар, шептал, басил, обещал, угрожал, умолял — всё в одной фразе, всё разом.

Товар лежал на прилавках, покрытых засаленной тряпкой: картошка с тёмными пятнами мягкой гнили, рыба, от которой уже можно было определить сторону света по запаху, какие-то узлы, обмотанные бечёвкой, содержимое которых оставалось загадкой даже для самих торговцев. Но иногда, если повезёт, если знать нужных людей и уметь держать язык за зубами, у какого-нибудь скупого старикана можно было найти настоящий клад: банку сгущёнки, ещё не вздувшуюся, или куриную тушёнку в жести, с целой этикеткой, выцветшей, но ещё читаемой. Такие находки стоили целого состояния: десятки сигарет, патроны, фильтры для противогаза. Сталкеры нечасто приносили их с поверхности, а если и приносили, то держали при себе, обменивая лишь в крайнем случае.

На Дуге также продавали продукцию верхних ярусов, и в этом была своя ирония: наверху, где воздух был чуть чище, а свет чуть ярче, работники ферм сражались за каждый росток, за каждый саженец, словно это был не урожай, а живое существо. Шампиньоны, выращенные из спор, добытых сталкерами в Инкерманских штольнях, выглядели жалкими и бледными, но были съедобными, а значит, ценными. Картофель и репа, над которыми тряслись, как над младенцами, казались здесь, на Дуге, почти деликатесом среди гнили и суррогатов.

На ферме держали несколько кур и пару петухов. Мутировавших, с перьями, растущими клочьями и гребешками, свисающими набок, но несущих яйца, ничем не отличавшихся от тех, что когда-то продавались в супермаркетах за бумажные деньги, которых больше не существовало. Кур кормили отходами: очистками, объедками, тем, что не доели люди, и тем, что осталось от производства на ферме. Бедное, жалкое хозяйство, но всё-таки живое. И в этом слове — «живое» — было всё.

Освещение на Дуге, да и во всём Ахтиаре, было, пожалуй, единственным, что не вызывало отвращения. Лампы горели ровно, холодно, безмятежно, будто не знали, что освещают. Их питание обеспечивала небольшая гидроэлектростанция, спрятанная в самой дальней части убежища, приводимая в действие подводной рекой, которая же наполняла резервуары на Нулёвке. Эту станцию установили за пару лет до катастрофы, когда Объект Двести Двадцать Один восстанавливали после длительной заморозки, собираясь превратить в Запасной Командный Пункт ЧФ. Военные проложили провода по всему объекту, развесили лампы, наладили автономное питание. Станция работала безупречно, почти не требуя вмешательства человека. Разработка военных — вот что работало хорошо, когда всё остальное рухнуло.

Эти лампы давали свет, но не тепло. Они освещали Дугу холодным, безразличным сиянием, которое не скрывало грязь, а наоборот, подчёркивало её каждую каплю, каждую трещину, каждый потёк на стенах. Свет, который не спасал, а лишь показывал, от чего хотелось спастись.

Я шёл между прилавков, и мои ботинки прилипали к полу, издавая влажный, присасывающийся звук, от которого сводило зубы. Старался не дышать глубоко, не прикасаться к стенам, не смотреть слишком внимательно на то, что лежало под ногами.

Картошка с гнильцой. Банка тушёнки с вмятиной и трещиной по шву, из которой сочилась мутная жидкость. Рыба, чешуя которой уже начала отслаиваться, а глаза помутнели, будто она сама не верила, что кто-то это купит. Да, тут ели и такое. Тут ели всё, что не двигалось, и кое-что из того, что двигалось, пока было не слишком быстрым.

Я искал что-нибудь посвежее, ну или хотя бы похожее на свежее. Понимал, что шансы невелики, но шёл всё дальше, втягиваясь в этот лабиринт прилавков и тел, запахов и криков, где каждый шаг был сделкой с совестью, а каждый вдох — сделкой с желудком.

Я прошёлся по рядам рынка в попытке найти что‑нибудь посвежее — ну или хотя бы похожее на свежее. На глаза попадалась только картошка, местами подгнившая, или тушёнка в пробитой банке. Да, тут ели и такое.

Пройдя по рынку ещё несколько кругов в надежде, что я всё‑таки мог пропустить что‑то стоящее, я заметил у одного из торговцев на прилавке небольшую жёлтую коробочку — немного потрёпанную, но практически целую. Я подошёл ближе.

Торговец заметил меня раньше, чем я успел остановиться у прилавка. Его глаза, маленькие, въедливые, засветились, как у крысы, учуявшей запах чужого запаса. Он был огромен — не просто большим, а по-настоящему громадным, будто кто-то слепил его из кусков теста, забыл раскатать и кинул прямо так, с животом, нависающим над грязным фартуком, с руками, похожими на окорока, и лицом, которое, казалось, не мыли с самой катастрофы. Потёки сала и грязи на щеках напоминали геологическую карту какого-то особенно неприветливого материка.

— Чего вылупился? — прохрипел он, не дожидаясь вопроса. Голос у него был такой, будто кто-то тащил мешок щебня по ржавому железу. — Берёшь чего или так стоишь? Мне тут туристов не держали.

— Да, — ответил я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Вон та коробочка. Жёлтенькая. Что в ней?

Торговец прищурился, будто я попросил его отдать почку.

— О‑о‑о, — протянул он, и его толстые губы растянулись в улыбке, от которой хотелось отодвинуться ещё на шаг. — Это, дружок, тебе не картошка гнилая. Это — сушёные бананы. Знаешь, что такое банан? Или ты только из инкубатора вылупился?

— Сушёные бананы? — переспросил я, не скрывая недоумения. — Серьёзно? Они бы протухли лет десять назад. Или сгнили.

Торговец закатил глаза с таким презрением, будто я оскорбил не его товар, а его покойную бабушку.

— Ну так не бери, какой разговор! — рявкнул он, и его брюхо колыхнулось от возмущения. — Чего ты мне тут лекцию читаешь? Эксперт нашёлся, ёлки‑метёлки! Не доверяешь — мимо иди! Нечего мне тут прилавок загораживать, я не благотворительная точка. Давай, давай, топай отсюда! — Он махнул рукой, будто отгонял муху, и уже отвернулся к другому покупателю, но я не сдвинулся.

— Нет, постой, — перебил я. — Можно хоть глянуть?

Торговец замер. Медленно повернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между жадностью и раздражением.

— Глянуть? — хрипло повторил он. — Ты что, в музее? Тут глядят только покупатели. — Он помолчал, явно прикидывая, стоит ли связываться, потом буркнул: — Ладно. Но только с моих рук, не лапай! У меня всё стерильно, не то что твои грязные лапищи.

Он открыл коробку с видом фокусника, достающего кролика, — но вместо кролика внутри лежала масса коричневого цвета, размером с пару спичечных коробков. Она была плотно обтянута прозрачной вакуумной плёнкой — я помнил эту упаковку: раньше так упаковывали всё, от колбасы до сыра, и она действительно могла хранить продукты долго. Но двадцать лет? Спасла ли плёнка то, что внутри, или я сейчас смотрел на мумию давно погибшего фрукта?

Меня разбирало любопытство — глупое, иррациональное, но настойчивое. Бананы. Настоящие бананы. Я не помнил их вкус, но помнил форму, цвет, запах — смутно, как помнят сны. И вот они, передо мной, коричневые, смятые, но — возможно? — съедобные.

— Сколько? — спросил я коротко.

Торговец выдержал паузу. Посмотрел на меня исподлобья, прищурился, будто решал: сдёрнуть с меня побольше или дать скидку, чтобы поскорее сбыть товар. Жадность победила.

— Сто сигарет, — выдал он, и его голос прозвучал с торжественной серьёзностью, будто он оглашал приговор.

Сто сигарет. Я чуть не присвистнул. За сто сигарет можно было купить тушёнки на неделю вперёд и яиц штук пять в придачу. Это была не цена, а грабёж средь бела дня, и торговец это знал — его хитрые глазки подрагивали, ожидая моих возражений.

— Ты рехнулся? — спросил я спокойно. — Восемьдесят.

— Сто, — отрезал он и скрестил руки на груди с видом кремлёвской башни. — И ни меньше. Хочешь банан — плати. Не хочешь — иди ешь свою гнилую картошку.

— Восемьдесят пять, — сказал я твёрдо. — Моё последнее слово. Не устраивает — сиди со своими бананами ещё двадцать лет, пока они в пыль не превратятся. Дураков за сто покупать не найдёшь, и ты это знаешь.

Торговец снова потупил взгляд. Его пальцы забарабанили по прилавку — тук, тук, тук, — будто он вёл невидимый калькулятор. И я видел, как в его голове шла борьба: жадность против здравого смысла. Сто сигарет — это недельный запас пищи, и никто в своём уме не отдаст такое за горсть сушёных бананов. А вот восемьдесят пять… Целых восемьдесят пять сигарет, нераспечатанных, свежих, настоящих. Его ноздри раздулись, будто он уже чувствовал табачный дым.

— Ай, ладно! — прохрипел он, и в его голосе было столько сожаления, будто он отдавал мне собственного первенца. — Бери. Но больше скидок не жди, сталкер хренов.

Я вытащил из рюкзака четыре пачки сигарет — целеньких, нераспечатанных, — которые добыл в позапрошлом рейде из маленького магазинчика в подвале одного из домов. Потом выудил ещё пять штук из начатой пачки и положил всё это на прилавок. Торговец схватил сигареты так быстро, будто я мог передумать, и мгновенно упрятал их в необъятный карман фартука, похлопав по нему сверху, для верности.

— Приходи ещё, — бросил он мне вслед, и в его голосе проскользнула почти дружеская нотка. — Мне тут ещё кое‑что есть, тебя подождёт.

Я не обернулся. Спрятал коробочку в рюкзак и двинулся дальше между рядами, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится всё гуще, а крики торговцев — всё наглее. Проходя мимо очередного прилавка и приглядываясь, что на нём лежит, я вдруг услышал знакомый женский голос:

Я шёл между рядами, не глядя по сторонам — только вперёд, будто если остановлюсь хоть на секунду, рынок проглотит меня целиком. Воздух тут был тяжёлый, густой, пропитанный запахами прогорклого масла, сырости и чужой усталости — он лип к коже, оседал в горле. Над головами раскачивались тусклые лампы, отбрасывая неровные тени, и в этом мерцающем полумраке лица торговцев казались масками: жёсткими, хищными, привыкшими выторговывать каждый патрон, каждую сигарету, каждую крошку надежды.

— Дядь Лёша! Дядь Лёша! Постойте!

Голос прозвучал где‑то совсем рядом — тонкий, чуть дрожащий, будто она боялась, что я не услышу, не обернусь, просто растворюсь в этом шуме и гаме, как растворялись здесь сотни людей до меня. Я замер, медленно повернулся.

Настя стояла чуть поодаль, будто не решалась подойти вплотную. Высокая, стройная, но сейчас она казалась меньше, хрупче — словно пыталась сжаться, стать незаметной среди всей этой суеты. Светлые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, рассыпались по плечам, будто она в спешке поправила их дрожащими пальцами. Её тёмно‑карие глаза были широко распахнуты, в них плескалась тревога — та самая, которую она всегда старалась спрятать за улыбкой, но сейчас не смогла.

Она сделала несколько быстрых шагов ко мне, но тут же замерла, будто боялась нарушить невидимую границу.

— Кирюха сказал, что вы сегодня в рейд уходите… — тихо проговорила она, и голос её чуть дрогнул на последнем слове. — Надолго?

— Да на пару‑тройку дней, не больше, — ответил я, стараясь говорить спокойно, ровно, чтобы хоть капля моего спокойствия перетекла к ней. — А что? Ты что‑то хотела?

Она покачала головой, но тут же, будто испугавшись, что я подумаю, будто ей всё равно, торопливо заговорила:

— Нет, дядь Лёш, нет… Просто… Просто я хотела пожелать удачи. И… если можно, обнять на дорожку. — Она опустила взгляд, будто стыдясь своей просьбы, и пальцы её нервно теребили край лёгкой куртки — той самой, которую я когда‑то принёс ей с поверхности, ещё целую, без прорех и заплат.

Я чуть наклонил голову, улыбнулся уголком губ.

— Ну ты прям… — начал я, подбирая слова, чтобы не звучать слишком грубо, но и не рассыпаться в нежности, которая сейчас была бы ей только тяжелее. — Будто на год прощаемся.

— Да тьфу на вас! — тут же вспыхнула она, но в этом всплеске было не раздражение, а попытка отогнать страх. Она даже ладонью махнула, будто отгоняя дурные мысли, и тут же снова стала тихой, собранной. — Ещё не хватало — на год! — добавила она уже мягче, почти шёпотом, и подняла на меня глаза, в которых всё ещё дрожала тревога, но теперь к ней примешалась и решимость.