Стажёр

От дикого выброса адреналина я вдавил спусковой крючок слишком сильно. Автомат хищно, необузданно забился в руках, выплевывая длинную очередь. Я еще не привык к такой жесткой отдаче, а оглушительный, бьющий по ушам грохот выстрелов в реальном бою на долю секунды дезориентировал меня. Я не удержал ствол — пули с визгом ушли куда-то в грязь перед бруствером, выбив лишь фонтаны земли. Промах.

«Так не пойдет, всё в молоко уйдет», — лихорадочно пронеслось в голове.

Указательный палец правой руки быстро сдвинул тугой металлический флажок переводчика огня в самый низ — на одиночные.

Я снова поймал в прицел ноги первого силуэта, затаил дыхание и плавно потянул спуск. Выстрел. Быстрый возврат ствола на линию прицеливания. Еще выстрел. Теперь тяжелое железо слушалось. Силуэт в окопе нелепо взмахнул руками, выронил оружие и с истошным криком завалился набок, исчезнув за земляным валом.

Я перевел огонь правее. Второй противник пытался высунуться из-за пулеметного гнезда. Мушка скользнула по его силуэту и остановилась на выставленном локте и незащищенном плече. Еще два точных одиночных выстрела один за другим. Пули высекли фонтанчик земли из бруствера, и боец с воплем осел на дно траншеи, хватаясь за пробитую руку.

Убедившись, что цели лежат, я тут же щелкнул флажком на одно деление вверх, возвращая автомат в автоматический режим. Сейчас мы прыгнем в траншею, а для ближнего боя и зачистки в упор так будет надежнее.

— Вперед! Зачищаем! — гаркнул Михалыч, первым срываясь с места и прыгая прямо в клубящийся пороховым дымом окоп.

Я бросился за ним. Ноги скользили по мокрой глине. Внутри траншеи пахло свежевскопаной землей, медью и горячей кровью. Сопротивление было сломлено — внезапный удар с фланга и плотный огонь сделали свое дело. Бой длился от силы минут пять, но мне казалось, что прошли часы.

Михалыч стоял запыхавшись, опираясь на свой дымящийся автомат. Он окинул взглядом дно окопа, где лежали те, в кого я стрелял, и перевел свинцовый взгляд на меня.

— Ювелирно сработал, Стажёр, — сипло выдохнул он, заметив, куда именно пришлись мои попадания. — Броню не попортил. Ну что... Давай сюда. Пойдем посмотрим, что нам по наследству досталось.

Снимать снаряжение с мертвеца — совсем не то же самое, что собирать трофеи в кино. Чужая броня оказалась неподъемной, пропитанной потом и грязью окопов. Фастексы и застежки с трудом поддавались онемевшим от холода пальцам.

— Первым делом вот это снимай, — Михалыч ткнул стволом в грудную панель убитого, где красовался шеврон с чужим флагом. — Прямо с мясом дери, если надо.

С громким, сухим треском липучки-велкро я оторвал вражеский патч и брезгливо отбросил его в лужу.

— И сразу свой лепи, или скотчем цветным мотай, — наставлял шахтер, помогая мне вытягивать бронеплиты. — Трофей — это, конечно, хорошо, но если наши издалека срисуют чужой флаг на твоей груди — положат без разговоров. Жить хочешь — обозначай себя четко.

Я кивнул, доставая из кармана заранее припасенный шеврон с триколором, и плотно впечатал его в ворсистую панель трофейного плитника. Затем принялся выгребать из подсумков магазины. Снаряженные под завязку тридцатки. Четыре, пять, шесть штук. Туда же полетели три ребристые гранаты и плотный кевларовый шлем.

Тут мой взгляд зацепился за оружие убитого, наполовину вдавленное в глину. Я потянул его за ремень. Это был АК-74М, но на боковом кронштейне ствольной коробки громоздился массивный оптический прицел. Никаких коллиматоров для ближнего боя. Серьезная, мощная оптика, предназначенная как раз для таких открытых пространств. Металл был настоящим, ледяным и пах гарью.

Мы выползли из траншеи, волоча за собой связки бронежилетов, шлемов и разгрузок, набитых патронами.

Остатки нашего взвода рассредоточились вдоль лесополосы, контролируя подходы. Парни выглядели потерянными. Многие не сводили взглядов с неподвижного тела парнишки в ветровке, который так и остался лежать возле дуба. Боевое крещение сняло с них все иллюзии.

Михалыч сбросил вещи в центр, прямо на пожухлую траву.

— Разбирай! — скомандовал он. — Броники надевать поверх бушлатов, подгоняйте лямки, чтобы плиты на животе не висели, грудь должны закрывать! Флаги проверяйте! Рожки делим поровну, у кого пустые — забивайте сейчас. Шлемы меняем.

Мужики молча потянулись к куче. Никакой брезгливости не было — страх умереть от шального осколка оказался сильнее. Через минуту серая масса в старых куртках ощетинилась современными плитниками и кевларом. Мы стали похожи на настоящую боевую единицу.

Правда, за эту защиту пришлось платить. Трофейный бронежилет оказался чудовищно тяжелым. Две толстые бронеплиты по ощущениям тянули килограммов на пятнадцать, а набитые подсумки с полными магазинами, гранатами и медициной добавляли еще минимум пять. Широкие лямки с непривычки сразу впились в плечи, сжимая грудную клетку так, что стало тяжело сделать глубокий вдох. Казалось, что на меня надели бетонную плиту, тянущую к земле.

Михалыч поднял тот самый трофейный автомат с оптикой, смахнул с линзы комья грязи и протянул его мне.

— Забирай, Стажёр. Твой трофей.

Я неуверенно взял увесистое оружие, привыкая к смещенному балансу.

— Почему я?

— Потому что здесь, в полях, кто видит дальше, тот и живет дольше, — жестко ответил Михалыч. — У тебя глаза молодые и мозги инженерные. Тут барашки покрутить, прицельную сетку выверить — это не кайлом махать, тут соображать надо. Разберешься, как эта стекляшка работает — будешь нашими глазами.

Шахтер передернул затвор своего автомата, окинул взглядом вымотанных бойцов и устало выдохнул:

— Всё, мужики, перекур. Закрепляемся.

Напряжение немного отпустило, кто-то осел прямо на край окопа, парни потянулись за мятыми пачками сигарет. Так как я не курил, мне в этом облаке едкого табачного дыма делать было нечего. Я закинул автомат на плечо и спустился в отбитый вражеский блиндаж — нужно было хотя бы на десять минут вытянуть гудящие ноги и просто перевести дух.

Глава 5. Ответный удар

Вражеский блиндаж оказался на удивление глубоким и сухим. Стены были плотно обшиты стругаными досками, в углу стояла небольшая буржуйка. На столе валялись разорванные упаковки от европейских сухпайков и брошенная в спешке портативная рация.

Я устало опустился на нары, прислонив свой новый трофейный автомат с оптикой к стене. Тишина давила на уши. Адреналиновый шторм начал спадать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и дрожь в пальцах.

Нужно было занять руки, чтобы не дать мозгу прокручивать перед глазами смерть парнишки в ветровке.

Вы спросите, куда мы деваем пустые магазины во время перестрелки? В компьютерных играх персонаж просто эффектно отшвыривает их в сторону. В реальности делать так — чистой воды идиотизм. Во-первых, пустой бакелитовый или пластиковый рожок звонко брякает по камням и бетону, создавая лишний шум, который может стоить тебе жизни. Во-вторых, новые магазины тебе никто просто так не выдаст и не купит. Это твой личный, ценный инвентарь. Поэтому пустой магазин всегда уходит обратно — в пустую ячейку разгрузки или в специальный мешок-сбросник на поясе.

А после боя все выжившие садятся и монотонно набивают их патронами из железных цинков. Специально для этого придумали спидлоадеры — небольшие приспособления для ускорения зарядки. Кладешь магазин, выравниваешь патроны в ряд и с помощью пружинного механизма одним движением вгоняешь их внутрь. Но такая роскошь есть далеко не в каждом взводе. Если у кого-то оказался — супер, процесс идет быстро. Если нет — сидишь и вдавливаешь каждый патрон руками, стирая онемевшие пальцы в кровь.

Я вытащил из разгрузки два полных магазина. Положил их рядом. В голове сама собой включилась привычная логика инженера-оптимизатора. В работе с железом всё решает скорость отклика системы. Здесь, в окопе, задержка при перезарядке — это не зависший экран, это пуля, которую ты не успел опередить. Мне нужно было сократить время смены магазина до минимума.

Заодно мозг автоматически начал искать решение для контроля патронов. Я покрутил в руках рыжий бакелитовый рожок. Просверлить отверстия по бокам, чтобы визуально видеть остаток? Идиотизм. В первую же минуту ползания по-пластунски внутрь набьется грязь, и тогда заклинит уже не гильзу в патроннике, а саму пружину подавателя в магазине. Вставить прозрачное стекло или толстый пластик? Еще хуже. При падении на бетон или от шального осколка оно разлетится вдребезги. Крошка намертво застопорит механизм внутри рожка, и это будет куда страшнее простых отверстий. Вывод один — никаких кустарных модов, придется считать выстрелы в уме и полагаться на инстинкты.

Порывшись в карманах старого бушлата, я нащупал моток черной тканевой изоленты. Проложил между двумя магазинами подобранную с пола стреляную гильзу — чтобы создать зазор и конструкция нормально входила в приемник автомата — и начал туго, виток за витком, сматывать их вместе.

Получился монолитный спаренный блок. Теперь у меня было шестьдесят патронов, разделенных лишь одним коротким движением кисти. Никакой необходимости лезть рукой в подсумок.

Я с лязгом вогнал эту спарку в автомат, проверил, надежно ли сидит.

Михалыч, сидевший напротив и закуривавший свою неизменную помятую сигарету, внимательно наблюдал за моими манипуляциями.

— Про магазин с изолентой ты круто придумал, — хрипловато хмыкнул старый шахтер. — Но она от сырости порваться может. Хотя... может, и сам так воспользуюсь.

Я ничего не ответил, только взвесил в руках потяжелевший автомат с массивной оптикой. Баланс сильно сместился.

— Непривычно с этой бандурой, — признался я, кивнув на восьмикратный прицел. — До этого с открытым механическим бегал, проще казалось.

— Механический прицел — это максимальная скрытность и экономия веса, Стажёр, — наставительно произнес Михалыч, выпустив дым. — На твоем восьмикратнике можно случайно блик солнца поймать, и тебя снайпер снимет сразу. А на механическом бликовать нечему. К тому же, твой прицел весит килограмм. А на этот же самый килограмм я могу несколько лишних обойм с патронами на себе утащить. Твой прицел идеален для открытых пространств. А мой — для ближней или средней дистанции.

— Так вблизи можно и просто от бедра стрелять, — пожал я плечами.

— Ага, — мрачно усмехнулся Михалыч. — Высадишь магазин в молоко, и всё. Труп. Ладно, отдыхай, инженер. Пойду проверю, как там пацаны наверху закрепились.

Шахтер тяжело поднялся и зашагал к выходу из блиндажа. Я откинулся спиной на доски, чтобы перевести дух.

Не успел я закрыть глаза, как сверху по ступеням с грохотом скатился Михалыч. Он буквально ввалился в блиндаж, сбивая плечом деревянную подпорку. Его лицо было искажено.

— В пол, Стажёр! Воздух! — заорал он не своим, сорванным голосом. — Отстрелялись по нам, сейчас накроет!

Я инстинктивно рухнул на грязный земляной пол, накрывая голову руками.

Звук приближающегося снаряда не похож на киношный свист. Это был жуткий, нарастающий шелест, будто кто-то разрывал над нами гигантский кусок плотного шелка. А в следующую секунду мир перестал существовать.

Удар был такой чудовищной силы, что меня подбросило над полом. Толстые бревна наката над головой жалобно затрещали, сверху посыпались комья сухой земли и пыль, моментально забившая нос и горло. Второй разрыв грохнул где-то совсем рядом, у самого входа в блиндаж.

Темнота вспыхнула оранжевым.

Когда земля перестала ходить ходуном, я попытался вдохнуть, но закашлялся от густой пороховой гари. Звуков не было. Вообще никаких. Сокрушительный артиллерийский удар просто выключил слух, оставив вместо него невыносимый, тонкий, сверлящий мозг писк. Контузия.

Сквозь серую пылевую завесу я увидел Михалыча. Он тряс меня за плечо, его губы быстро шевелились, но я не слышал ни слова. Он ткнул пальцем в сторону выхода из блиндажа и показал два растопыренных пальца, имитируя идущие ноги, а затем сжал кулак.

«Идут».

Противник действовал по учебнику: арта прижала нас к земле, а теперь под прикрытием пыли они шли забирать свои окопы обратно.

Я замотал головой, прогоняя тошноту, схватил свой утяжеленный автомат и на ватных ногах пополз следом за Михалычем наверх, в траншею.

Мы вывалились на бруствер. Лесополосу было не узнать: деревья, за которыми мы прятались полчаса назад, превратились в расщепленные пеньки. Вся зеленка заволоклась густым, сизым дымом от разрывов.

Я лег грудью на холодную землю, упер приклад в плечо и прильнул к окуляру восьмикратного прицела. Стекло чуть запотело от моего сбитого дыхания, но оптика сделала свое дело.

Сквозь рассеивающийся дым, метрах в трехстах от нас, я увидел их.

Серые, приземистые силуэты. Полноценное пехотное отделение, человек десять или двенадцать. Они не бежали толпой. Они двигались грамотно, перебежками, разбившись на тройки, прикрывая друг друга. Профессионалы. Они были уверены, что после такого артобстрела в наших окопах остался только фарш.

Тонкий писк в ушах начал сменяться низким, ватным гулом возвращающегося слуха. Я поймал в перекрестье прицела грудную пластину первого бегущего силуэта, чувствуя под левой рукой ребристую поверхность спаренного магазина.

В эту секунду в голове не осталось ни единой мысли из прошлой жизни. Студент, инженер, парень в чистой рубашке на собеседовании — все они окончательно исчезли, стерлись в пороховой пыли и грохоте арты.

Осталось только перекрестье оптики, холодный металл в руках и враг, который шел меня убивать.

Я плавно выдохнул, затаил дыхание и потянул спусковой крючок.

Грохот моего выстрела разорвал ватную тишину. В оптику было прекрасно видно, как идущий впереди силуэт споткнулся, словно налетел на невидимую стену, и замертво рухнул лицом в пожухлую траву.

И тут же окоп позади меня ожил.

— К бою, твою мать! На бруствер! — хрипло, надрывая сорванное горло, заорал Михалыч. Он пинал берцами тех, кто всё еще лежал на дне траншеи, оглушенный артой. — Работаем!

Мужики, ошалевшие от контузии, грязные, с кровоточащими от перепада давления носами, начали вываливаться на огневую. Затрещали затворы. Секунду назад противник был уверен, что идет в мертвую зону зачищать трупы, а теперь на них обрушился шквал свинца из десятка стволов.

Те, кто шел по полю, отреагировали мгновенно, на одних рефлексах. Никакой паники. Оставшиеся на ногах рухнули на землю и тут же открыли плотный, давящий ответный огонь. Над моей головой со злым, шершневым свистом пронеслись пули, сбивая щепки с остатков деревьев. Бруствер перед лицом фонтанировал комьями сухой глины.

Я вжался в землю, ловя в прицел вспышки их выстрелов. Поймал перекрестьем каску, торчащую из-за бугорка, нажал на спуск. Мимо. Взял чуть ниже, выстрелил еще дважды. Каска дернулась и исчезла.

Сквозь грохот боя я вдруг поймал себя на мысли, что оружие больше не кажется неподъемным, чужеродным куском железа, как в первый день на полигоне. Тело начало быстро адаптироваться. Я уже инстинктивно, на одних рефлексах компенсировал отдачу, жестко вжимая приклад в плечо. Ствол перестал бесконтрольно подпрыгивать и уходить с линии после каждого выстрела, а перекрестье тяжелой оптики возвращалось на цель в разы быстрее. Моторика перестраивалась — смертельный навык обращения с оружием намертво вбивался в мышечную память через кровь, контузию и адреналин.

Справа от меня оглушительно, басовито застучал пулемет. Это Седой, здоровяк с завода, припал к старому ПКМ, который остался на сошках от предыдущих хозяев позиции. Длинными, злыми очередями он начал буквально скашивать траву перед нашими позициями, прижимая вражескую пехоту к земле.

Но у них тоже был пулеметчик. В ответ по нашему брустверу хлестнула длинная очередь. Автомат в моих руках мелко дрожал от непрерывной стрельбы, ствол раскалился так, что от него пошел сизый пар.

Затвор сухо щелкнул. Пусто.

Вот он, тот самый момент. В другой ситуации пришлось бы судорожно шарить по подсумкам, теряя драгоценные секунды под огнем. Но спаренный изолентой магазин сработал идеально. Я просто нажал на защелку, выхватил опустевший рожок, сместил кисть на пару сантиметров в сторону и вогнал вторую половину скрутки в приемник. Передернул затвор. На всё ушло меньше двух секунд, и я снова был в бою, выцеливая вражеского пулеметчика.

Наш взвод, хоть и состоял из вчерашних гражданских, сейчас, в новых трофейных брониках и шлемах, держал позицию намертво. Страх смерти и первобытный инстинкт превратили нас в единый, злой механизм.

Противник быстро понял, что легкой прогулки не выйдет. Потеряв фактор внезапности и попав под плотный пулеметный и прицельный огонь, они не стали самоубийственно лезть на подготовленные стволы.

Сквозь дым я увидел, как один из вражеских бойцов попытался подхватить под мышки упавшего рядом товарища. Он потянул его на себя, но в этот момент пулеметная очередь Седого с яростным треском вспахала землю буквально в полуметре от них.

Нервы у бойца не выдержали. Инстинкт самосохранения оказался сильнее уставов. Он бросил раненого, пригнулся и зигзагами рванул вслед за откатывающейся группой, которая быстро растворялась в спасительном сером тумане.

Огонь постепенно стих. Наступила та самая звенящая, давящая тишина после боя, в которой было слышно только хриплое, надрывное дыхание наших парней и звон остывающих гильз под ногами.

А потом эту тишину разорвал стон.

Метрах в ста от нашего бруствера, в пожухлой траве, остался лежать тот самый брошенный раненый. Он не кричал, а надрывно выл, понимая, что за ним уже никто не вернется. Этот звук пробирал до костей хуже любого мороза.

Михалыч медленно опустил свой автомат, грузно привалился спиной к стенке траншеи и достал из кармана мятую сигарету.

— Всё. Отбились, — мрачно констатировал он. — Глазастый ты, Стажёр. Вовремя их срисовал.

Глава 6. Начало СВО

Прошел ровно месяц. Тридцать бесконечных, слившихся в один сплошной серый день суток. Весь февраль мы провели в лесополках, вгрызаясь лопатами в мерзлую землю. Мы штурмовали опорники, отходили под плотным огнем артиллерии, теряли позиции и снова шли их возвращать.

Быт на войне убивает почти так же верно, как и пули. Как мы спали? Чаще всего — в сырых блиндажах, подстелив под себя картонку или просто на досках от ящиков. Если кто-то находил старый, гнилой матрас — это считалось королевской роскошью. Завалиться спать прямо на дне открытой траншеи было нельзя, даже если ты валился с ног. Сделаешь так — есть огромный шанс больше не проснуться: вражеские снайперы с тепловизорами и ПНВ постоянно сканировали зеленку, и неподвижное теплое пятно срисовали бы мигом. Поэтому приходилось забиваться глубоко в норы, мгновенно вырубаясь от бессилия, а наутро спина болела так, будто по ней всю ночь били железными ломами.