Портал в её сердце

Темнота поглотила их. На экране мелькали причудливые образы, звучала странная музыка. Аделина сидела, стараясь дышать ровно. Его плечо находилось в сантиметрах от её плеча. Он не двигался, не пытался коснуться её. Он просто смотрел на экран, и в свете от проектора его профиль казался высеченным из мрамора – острый, красивый, отстранённый.

И здесь, в темноте, глядя на экран, где герой боролся со своей собственной тенью, Аделина вдруг с ужасной ясностью поняла: она боится. Но боится не Марка. Она боится этого странного притяжения. Боится того, что в его мире хаоса и силы есть что-то, что отзывается в ней самой – в той части, которую она годами запирала под семью замками. Части, которая могла бы быть свободной.

Фильм закончился. Они вышли на пустынную, тёмную улицу. Было поздно.

– Ну что? – спросил Марк, закуривая. Пламя зажигалки осветило его лицо на миг, и в его глазах вспыхнул отражённый огонёк. – Интегралы отступили?

– Отступили, – честно сказала Аделина. Она чувствовала себя опустошённой и… чистой. Как после грозы. – Спасибо. Это было… приятно, вот так отвлечься от рутины.

– На то и расчёт, – он улыбнулся, выпуская струйку дыма. – Мне по пути. Провожу?

– Нет! – ответила она слишком быстро и, видя, как брови Марка поползли вверх, добавила мягче: – Спасибо, но мне нужно в другую сторону.

Он кивнул, не настаивая.

– Понимаю. До завтра, тогда. На работе. – Он сделал шаг назад, потом ещё один. – И, Аделина… не думай слишком много. Иногда лучше просто довериться своим чувствам.

Он развернулся и зашагал прочь, бесследно растворившись в ночи.

Аделина стояла на месте, пытаясь собрать в кучу свои расползающиеся мысли и чувства. Потом, вздохнув, она двинулась в сторону своего дома, сворачивая в короткую, плохо освещённую проходную арку, через которую всегда сокращала путь.

Она уже прошла половину пути, как вдруг что-то почувствовала. Ощущение, что за спиной не просто пустота. Что-то тёплое, влажное и тяжёлое дышало ей в затылок. Она обернулась.

Арка была пуста. На другом конце мерцал одинокий фонарь. Но на стене, по которой она только что прошла, лежала тень. Не её тень. Её тень была впереди, растянутая светом фонаря. Эта же была позади. Густая, чёрная, как ядовитый отвар. И у неё не было чёткой формы. Она была похожа на кляксу, на лужу растекшейся темноты. И она двигалась. Медленно, ползком, сокращая расстояние между ней и Аделиной.

Ледяной ужас, первобытный и всесокрушающий, сковал её на месте. Это не было похоже на страх перед экзаменом или болезнью брата. Это был страх перед чем-то абсолютно иным, чуждым, злым.

Тень дёрнулась, поползла быстрее.

Аделина выдохнула и рванула с места, вылетев из арки на освещённую улицу. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Она добежала до своего дома, подлетела к подъезду и, дрожащими руками, стала нажимать код домофона.

Только когда дверь захлопнулась за её спиной, она рискнула взглянуть на улицу через стекло.

На тротуаре, прямо под фонарём, лежала обычная тень от дерева. Ничего больше.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях. Это был стресс. Галлюцинация. Последствия странного вечера и переутомления.

Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая, запертая часть её, знавшая о живых драконах, шептала другое.

Глава 4. Зеркальный кошмар и стальное перо

Её преследовали её же отражения.

Она бежала по бесконечному лабиринту, стены которого были сплошными зеркалами от пола до потолка. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, холодный, безжалостный. Её собственное лицо, искажённое ужасом, мелькало справа, слева, впереди, сзади. Она то щурилась, то раскрывала глаза, силясь разглядеть хоть что-то сквозь этот ослепляющий свет. Она бежала, и сотни Аделин бежали вместе с ней, создавая какофонию шлепающих шагов.

Но что-то было не так.

Там, в глубине зеркал, её отражения начинали меняться. Одна Аделина улыбалась – неестественно широко, почти до ушей, и в её глазах не было ничего, кроме пустоты. Другая плакала кровавыми слезами, оставляя алые полосы на щеках. Третья медленно, с хрустом, поворачивала голову на 180 градусов. Четвёртая просто стояла и смотрела на неё с холодным, посторонним любопытством, будто изучала насекомое.

«Это не я!» – хотела закричать Аделина, но звук застревал в горле, вырываясь лишь хриплым шёпотом.

– Кто же, если не ты? – прошелестел голос. Он был многоголосым, как эхо, и принадлежал сразу всем искажённым отражениям. – Все твои страхи. Все твои «а что, если». Все возможности, которые ты задавила своими правилами. Мы и есть ты, инженер.

Она прижала ладони к ушам, но голос звучал у неё внутри черепа. Она рванула в боковой проход, но он заканчивался тупиком, и там её ждало самое страшное отражение. Оно было идеальным. Собранным, спокойным, с гладкими волосами и уверенным взглядом. Оно держало в руках диплом с отличием и улыбалось с холодным, бездушным триумфом. Успешная Аделина. Та, которой она должна стать, но боится, что не сможет. И от этого образа веяло такой леденящей пустотой, что стало страшнее, чем от плачущих кровью копий.

– Выбирай, – засмеялись хором зеркала. – Какая ты настоящая? Истеричка? Чудовище? Или бездушная машина?

Лабиринт дрогнул. Зеркала пошли трещинами, но за ними была не стена, а густая, бархатная тьма. И из этой тьмы, мягко, почти ласково, прозвучал знакомый голос.

– Зачем выбирать? Они все прекрасны. Каждая – потенциал. Каждая – сила.

Из мрака вышел Марк. Но не тот, что работал в кафе. Он был облачён в нечто тёмное и струящееся, его синие глаза горели, как два холодных факела. Дракон на его груди не просто шевелился – он выполз из-под ткани, маленькая, живая тень, и обвился вокруг его шеи, взирая на Аделину с пристальным вниманием.

– Видишь? – Марк протянул руку, и все искажённые Аделины в зеркалах потянулись к нему, как растения к свету. – Всё это можно упорядочить. Объединить. Сделать совершенным оружием. Ты же любишь порядок. Дай мне свою растерянность, свои страхи, свою грязную, живую, неправильную сущность… и я сделаю из них шедевр.

Его пальцы почти коснулись её лица. От них веяло не холодом, а жгучим, обжигающим льдом абсолютного нуля.

– Нет, – прошептала она, отступая. Спиной она уперлась в зеркало, и отражение-машина обняло её сзади, смеясь искусственным скрипучим смехом.

– Да, – настаивал Марк, и его улыбка стала широкой, неестественной, растягиваясь до висков. – Твоя душа… она так ярко светится среди этой серой массы. Такой сочный, спелый плод. Просто позволь мне…

Он наклонился. Его губы были уже в сантиметрах от её губ. В них был не поцелуй, а обещание поглощения. Полного, окончательного.

В этот момент где-то на окраине кошмара грохнуло.

Глухой, раскатистый, всесокрушающий звук. Он сотряс лабиринт, зеркала посыпались осколками, которые стремительно испарялись в воздухе. Марк вздрогнул и отпрянул с гримасой ярости и… страха?

Грохот повторился. Ближе. Реальнее.

Аделина вырвалась из ледяных объятий своего «идеального» я и побежала на звук, спотыкаясь об осколки несуществующих зеркал. Тьма за Марком сгущалась, пытаясь поглотить её, но грохот был сильнее.

Третий раскат.

Аделина открыла глаза.

Она лежала в своей комнате, прижавшись к стене. Одеяло было сброшено на пол. Простыня под ней промокла насквозь от холодного пота. Сердце колотилось так, будто пыталось сбежать из груди. Горло было сжато тисками, и она с трудом глотала воздух, чувствуя вкус металла на языке.

За окном, раздирая ночную тишину спального района, бушевала гроза. Свет молнии на миг осветил комнату, выхватив знакомые очертания: стол с книгами, стул, плакат с фигуристкой. Вслед за вспышкой пришёл грохот. Тот самый. Гром. Её детский, панический, необъяснимый страх.

Она вжалась в подушку, зажмурившись, пытаясь стать маленькой, невидимой. В девять лет, во время такой же грозы, отец ушёл из дома и не вернулся. С тех пор раскаты грома звучали для неё как звук ломающейся жизни, как предвестник катастрофы.

Сейчас к этому страху добавился новый, более чёткий ужас. Отголоски кошмара цеплялись за сознание, как холодные щупальца. Она чувствовала на своей коже призрачное прикосновение Марка, видела эти холодные, горящие глаза. «Твоя душа… она так ярко светится».

Это был сон. Только сон. Стресс, переутомление, просмотр странного фильма. Логика, её верная служанка, пыталась навести порядок в хаосе. Но дрожь в руках не унималась.

Она пролежала так, пока гроза не отползла на окраины города, оставив после себя лишь тихий стук дождя по стеклу. Спать больше не хотелось. Она встала, накинула халат и пошла на кухню, чтобы вскипятить чайник. В полумраке кухни её отражение в окне было бледным, измученным пятном. Она быстро отвернулась.

Утром она выглядела, как после тяжёлой болезни. Тени под глазами, бледность, руки слегка дрожали. Мама, занятая сбором брата в школу, лишь беспокойно спросила: «Не заболела?» Аделина покачала головой, сделав глоток слишком крепкого кофе. Ей нужно было в институт. На лекцию. На ту самую, по философии.

Мир за окном автобуса казался плоским и нереальным, словно декорацией. Люди спешили по своим делам, и никому не было дела до её ночного кошмара. Это успокаивало. Нормальность была лучшим лекарством.

В здании института пахло старыми книгами, мелом и сыростью. Аделина, опустив голову, пробиралась по коридору к аудитории, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Она была погружена в себя, в тяжёлую вату отчаяния и страха, которая обволакивала её сознание.

И потому она не увидела его, пока не врезалась в него на полном ходу.

Резкий удар плечом о что-то твёрдое, но упругое, заставил ее очнуться от тяжелых раздумий. Она отшатнулась, едва не уронив папку с чертежами.

– Осторожнее, – раздался спокойный, низкий голос.

Она подняла глаза и застыла.

Дмитрий Орлов. Его тёмные, почти чёрные глаза смотрели на неё из-под густых бровей не со строгостью, а с молчаливым вопросом. Он был в своём обычном тёмно-сером пиджаке, белой рубашке без галстука. В руках стопка книг и старый кожаный планшет.

– Простите, – автоматически пробормотала Аделина, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки. Она попыталась обойти его, но он не сдвинулся с места, продолжая изучать её лицо.

– Герасимова, – сказал он, и в его голосе прозвучала не преподавательская сухость, а что-то иное. – Вы в порядке?

Вопрос был задан тихо, почти приватно, несмотря на шумящий вокруг поток студентов.

– Да, конечно, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. – Просто не выспалась.

Он молчал несколько секунд. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по её лицу, задержался на синяках под глазами, на слишком бледных губах, на чуть дрожащих пальцах, сжимающих папку.

– Не похоже на простой недосып, – произнёс он наконец. Его тон был всё так же ровным, но в нём появилась капля… настороженности? Нет, больше. Бдительности. Как у человека, который привык оценивать угрозы. – У вас что-то случилось?

Эти слова, произнесённые не формально, а с искренней, хотя и сдержанной заинтересованностью, пронзили её. После холодного, всепоглощающего внимания Марка, этот строгий, но человечный вопрос был как глоток чистого воздуха. Слёзы, которых не было даже в кошмаре, подступили к горлу.

– Нет, – выдохнула она, отчаянно сдерживаясь. – Просто… тяжёлая ночь.

Он кивнул, как будто это объясняло всё. И, что удивительно, в его глазах она прочитала понимание. Не просто вежливое сочувствие, а глубокое, выстраданное знание о том, что такое «тяжёлые ночи».

– Иногда мир… показывает свои иные грани, – сказал он загадочно, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он видел не коридор института, а что-то другое. – Важно не поддаваться страху. Страх – плохой советчик. И ещё худший хозяин.

Он произнёс это с такой убеждённостью, словно сам не раз боролся с этим хозяином и побеждал. В нём была сила, тихая, не кричащая, но несокрушимая. Совершенно иная, чем яркая, хаотичная сила Марка.

– Я… постараюсь, – прошептала Аделина.

– Хорошо, – он снова стал преподавателем. – Тогда не опаздывайте на лекцию. Сегодня будем говорить о стоицизме. Умении принимать удары судьбы. Возможно, вам будет полезно.

Он сделал шаг в сторону, давая ей пройти. И в этот момент, поворачиваясь, его планшет дрогнул в руке, край застёжки зацепился за пряжку ремня. Из-под папки с бумагами выскользнул небольшой предмет и со звонким, металлическим звоном упал на каменный пол.

Аделина инстинктивно опустила взгляд.

На полу, у её ног, лежало перо. Но не птичье. Оно было длиной с ладонь, идеальной, обтекаемой формы, словно выточенное из цельного куска металла. Материал был тускло-серым, но с внутренним, глубоким отливом, напоминавшим сталь, закалённую в особом пламени. При свете люминесцентных ламп оно не блестело, но, казалось, поглощало свет вокруг себя, а затем мягко излучало его изнутри – тусклое, тёплое, золотистое сияние. На самом остове пера был выгравирован сложный, витиеватый узор, похожий на стилизованные крылья.

Она никогда не видела ничего подобного. Это было красиво и выглядело совершенно чужеродно в этой будничной обстановке.

Дима кивнул ей и быстрыми, уверенными шагами направился к своей аудитории, скрывшись за углом. Аделина только открыла рот, чтобы предупредить о потере, но Димы уже нигде не было.

Она так и осталась стоять посреди коридора. В ушах ещё звучали раскаты грома, перед глазами стояли искажённые отражения из кошмара, а на ладони, казалось, ещё чувствовался призрачный холодок от металлического пера, которое светилось изнутри.

Кошмар, гром, живой дракон, преследующая тень, и теперь – светящееся перо у строгого преподавателя философии.

Глава 5. Гром, поцелуй и стальной голос

Перо лежало в самом низу её рюкзака, завёрнутое в бумажную салфетку, словно опасная улика. Аделина чувствовала его присутствие, как фантомную конечность – холодное, тяжёлое, чужеродное. Каждый раз, наклоняясь за учебником, она краем глаза видела свёрток и вздрагивала. Она не знала, почему не выбросила его и почему не вернула Диме. Что-то внутри – не логика, а тёмный, инстинктивный шепоток – удерживало её. Словно это перо было частью какого-то пазла, который не давал ей покоя.

И единственным лучом в этом мраке по-прежнему оставался Марк. Противоречивый, настойчивый, пугающий, но… живой. Он не спрашивал о её плохом виде, просто поставил перед ней на кухне кафе чашку какао с зефиром и сказал: «Это лекарство от любых проблем. Проверено». И ушёл, не дожидаясь ответа.

Он звал её снова. Спустя три дня. На фильм. Настоящий, весёлый, про супергероев. «Никакой философии, сплошные взрывы и здоровый цинизм», – пообещал он в сообщении. И Аделина, измученная собственными мыслями и тенью, которая мерещилась теперь в каждом углу, согласилась. Ей нужна была передышка. Нормальность. Или иллюзия нормальности.

Встречались они у входа в большой, безликий мультиплекс в центре. Марк ждал её, прислонившись к стене. В тёмной куртке, с выгоревшими на солнце прядями в волосах, он выглядел как модель из рекламы чего-то дорогого и опасного. Увидев её, он улыбнулся, и эта улыбка была такой же ослепительной и притягательной, как и всегда.

– Драматический вид тебе идёт, – сказал он вместо приветствия, проводя пальцем по её щеке, где лежала тень от бессонницы. Прикосновение было быстрым, холодным, и Аделина едва заметно вздрогнула. – Но сегодня мы его смоем попкорном и спецэффектами.

Всё было… почти идеально. Он купил билеты, огромное ведро попкорна, две колы. Был галантен: пропускал вперёд, держал дверь, шутил. В темноте зала его плечо иногда касалось её плеча, и Аделина пыталась убедить себя, что это приятно. Что этот холодок, исходящий от него, – просто кондиционер.

Но постепенно галантность начала приобретать оттенок настойчивости. Его рука, лежавшая на подлокотнике, всё чаще «случайно» касалась её руки. Во время смешной сцены он повернулся к ней, и его взгляд задержался на её губах дольше, чем следовало. Он наклонялся, чтобы что-то прошептать на ухо, и его дыхание пахло мятой и чем-то горьковатым, металлическим. Его прикосновения уже не казались случайными – они были целеустремлёнными, изучающими, будто он проверял границы дозволенного.

Аделина напряглась. Лёгкое головокружение, которое она списывала на сладкую колу, нарастало. На экране гремели взрывы, а в её ушах начинал звучать далёкий, но узнаваемый гул – предвестник грома. За окнами кинозала уже сгущались тучи.

Когда фильм закончился, и они вышли на улицу, первая тяжёлая капля дождя упала ей на лоб. Марк посмотрел на небо.

– Эпично, – усмехнулся он. – Прямо по сценарию. Бежим?

Он взял её за руку, и его пальцы сомкнулись вокруг её запястья влажным, прохладным кольцом. Он не побежал к метро или к такси. Он потянул её в сторону, в маленький, затерянный между старыми домами сквер с полуразрушенной беседкой.

– Куда? – сдавленно спросила Аделина, пытаясь высвободить руку.

– Спрячемся, пока не промокли до нитки. Вот укромное местечко. Романтично же?

Романтики не было. Было что-то другое. Тревожное, ползучее. Дождь усилился, застучал по листьям, по крыше беседки, в которой они в итоге оказались. Беседка была старая, чугунная, вся в паутине и граффити. С одной стороны открывался вид на пустынную аллею, с другой – на глухую стену соседнего дома. Они были одни.

И тут грянул гром. Не раскатистый, а резкий, сухой, как выстрел. Очень близко.

Аделина вскрикнула и прижалась к холодной чугунной колонне, зажмурившись. Детский, всепоглощающий страх охватил её, сжал горло, выбил почву из-под ног. Она снова была той девятилетней девочкой, которая слышит, как хлопает дверь и понимает, что её больше не откроют.

– Эй, эй, спокойно, – послышался голос Марка. Он был совсем рядом. Его руки легли ей на плечи. – Это просто гроза. Ничего страшного.

Но в его голосе не было утешения. Была… какая-то вкрадчивость. Его пальцы сжали её плечи чуть сильнее.

– Отпусти, – прошептала она, пытаясь вырваться, но её тело не слушалось, парализованное страхом перед громом, который грохотал снова и снова, освещая сквер синими вспышками.

– Не бойся, – он говорил тихо, настойчиво, и его губы почти касались её уха. – Я с тобой. Дай мне твой страх. Дай мне всю эту дрожь, всю эту слабость… Я возьму её. Я превращу её в силу. Просто позволь…