Камень

– Расскажи мне о том дне, – попросила она. – О самом моменте. Когда ты взял камень. Что ты чувствовал?

Алексей закрыл глаза.

– Я лежал на земле. Было холодно. Мокро. Он бил меня. Я закрывал голову руками и думал: «Только бы не по голове. Только бы не по голове». А потом Шаров наклонился, схватил меня за волосы и сказал про мать. Что-то плохое. Я не помню слово. Но я помню, что внутри что-то оборвалось.

– Что именно?

– Как будто красная пелена перед глазами. Или не красная – белая. Как вспышка. Я не думал: «Вот сейчас я возьму камень и ударю». Я вообще не думал. Рука сама сработала. Я даже не почувствовал, как ударил. Только звук. Глухой. Как будто что-то упало.

– А потом?

– Потом – тишина. Он упал. Я сидел на земле и дрожал. Камень выпал. Я смотрел на свою руку и не понимал, как он там оказался. Я хотел встать, но не мог. Ноги не слушались.

– Ты хотел ударить ещё раз?

– Нет.

– Почему?

– Потому что он уже не бил. Он лежал. Мне не нужно было, чтобы он умер. Мне нужно было, чтобы он перестал.

Елена Андреевна кивнула и сделала первую запись в блокноте.

– Хорошо. Теперь я задам тебе несколько тестовых вопросов. Не бойся – это стандартная процедура. Просто отвечай.

Тесты были странные: нарисовать дерево, продолжить фразу, разложить карточки. Алексей выполнял всё молча, сосредоточенно. Елена Андреевна наблюдала.

Когда тесты закончились, она убрала блокнот в сумку.

– Я подготовлю заключение через неделю. Ты молодец, Алексей. Ты был честен.

– Это поможет?

– Правда всегда помогает. Даже если кажется, что нет.

Она встала, попрощалась и ушла. Алексей остался на кухне. За окном шёл дождь – мелкий, октябрьский, бесконечный.

Он думал о том, что сказал психологу. «Я не хотел, чтобы он умер. Мне нужно было, чтобы он перестал».

Это была правда.

И, кажется, впервые за последние недели ему стало чуть легче.

ГЛАВА 2.2. «СПЕЦИАЛИСТ»

Борис Аркадьевич Волин приехал к Гореловой в офис на следующий день после психолога. Он был в своём неизменном свитере – на этот раз тёмно-зелёном, – и в тех же домашних тапочках, которые, кажется, не снимал никогда. В руках – пухлая папка с материалами дела.

– Ну что, Лена, – сказал он, усаживаясь на стул для посетителей, – я изучил медицинские документы по твоему Шарову. И скажу я тебе следующее.

Горелова подалась вперёд.

– Травма характерная. Одиночный удар тупым предметом с неровной поверхностью – это как раз твой камень. Удар нанесён снизу вверх, под углом примерно сорок пять градусов. Это важно.

– Почему?

– Потому что это подтверждает версию твоего подзащитного. Он лежал на земле. Нападавший наклонился над ним – схватил за волосы, приподнял голову. Удар был нанесён из этого положения – снизу, с короткого замаха, практически без прицеливания. Это не удар палача. Не удар добивания. Это хаотичный, панический удар человека, который пытается остановить нападение.

– А что говорит экспертиза обвинения?

– А она молчит. – Волин открыл папку и достал заключение Зиновьева. – Вот, полюбуйся. «Тяжкий вред здоровью по признаку опасности для жизни. Удар тупым предметом. Внутричерепная гематома». Всё. Ни слова о механизме удара. Ни слова о взаимном расположении потерпевшего и нападавшего. Ни слова о том, мог ли удар быть нанесён в состоянии аффекта или обороны. Формальная отписка.

– Как всегда, – вздохнула Горелова.

– Как всегда, – подтвердил Волин. – Зиновьев – грамотный эксперт, но он пишет ровно то, что от него ждёт следствие. Ни больше ни меньше. А я – напишу больше.

Он достал из папки несколько листов, исписанных убористым почерком.

– Вот мой предварительный анализ. Смотри. Первое: удар был одиночным. Никаких «контрольных» повреждений, которые бы свидетельствовали о добивании. Если бы твой парень хотел убить – он бы ударил ещё раз. Хотя бы ещё раз. Но он не ударил. Он бросил камень и остался сидеть на земле. Это подтверждают показания свидетеля Кирилла.

– Второе: удар нанесён тупым предметом, схваченным с земли в момент нападения. Это не оружие, принесённое с собой. Это не подготовка. Это спонтанная реакция.

– Третье: взаимное расположение. Потерпевший наклонялся вперёд и вниз, обвиняемый лежал на спине. Удар снизу вверх, в висок – область, которая оказалась ближе всего. Никакого прицеливания в затылок или в основание черепа, что было бы логично при желании убить.

– И четвёртое, – Волин снял очки и посмотрел на Горелову, – самое главное.

Согласно пункту 2 Пленума № 19, опасным для жизни является посягательство, которое в момент совершения создавало реальную опасность для жизни. Избиение лежачего ногами по голове – это способ, создающий такую опасность. А согласно пункту 10, при защите от такого посягательства можно причинить любой вред. Любой. Вплоть до смерти. А тут – даже не смерть. Тяжкий вред. И ещё: пункт 12 прямо говорит, что при посягательстве нескольких лиц обороняющийся вправе применить к любому из посягающих такие меры защиты, которые определяются характером и опасностью действий всей группы. Не каждого по отдельности – всей группы. Трое на одного, лежачего, втроём – это и есть та самая групповая опасность. Если мы посмотрим на Приказ Минздрава 172н, пункт 5.1.1.3, внутричерепная травма с развитием комы или дислокационного синдрома – это тяжкий вред здоровью. То есть травма, которую получил Шаров, – это ровно то, что Алексей мог получить, если бы не остановил нападение.

– То есть вы считаете, что это статья тридцать семь? – спросила Горелова.

– Я считаю, что это классическая необходимая оборона без превышения. Парень лежал на земле. Его избивали. Он схватил то, что было под рукой. Один удар. Без добивания. Без умысла на убийство. Без подготовки. Что ещё нужно?

– Чтобы суд поверил.

– Вот это – твоя работа, – Волин положил листы на стол. – А моя работа – дать тебе медицинские факты, которые ты сможешь предъявить суду. И я их даю. Заключение будет готово через три дня. С таблицами, схемами, ссылками на нормативную базу. Как всегда.

– Спасибо, Борис Аркадьевич. Сколько я вам должна?

– Лена, не начинай. Принесёшь коньяк, когда дело выиграем.

– Армянский, как вы любите.

– Разумеется. – Волин поднялся. – И вот ещё что. Я тут навёл справки по Шарову. Неофициально, через знакомых. Знаешь, что выяснил? Он не просто так ММА занимался. У него был тренер, который учил «уличной драке». Удары ногами, добивания, болевые приёмы. Этого тренера потом уволили – перестарался с подготовкой. Но Шаров успел пройти у него двухгодичный курс.

– То есть он умел калечить людей?

– Именно. И в тот день он применял именно эти навыки. Избиение лежачего – это не просто драка. Это методичное причинение вреда. Твой парень был в реальной опасности. Если бы не камень – неизвестно, чем бы всё закончилось.

Горелова записала.

– Я запрошу информацию через официальный адвокатский запрос.

– Запрашивай. А я пока допишу заключение. Через три дня будет готово.

Он ушёл. Горелова осталась сидеть за столом, глядя на листы с анализом Волина. В голове складывалась картина защиты – чёткая, логичная, неопровержимая. Одиночный удар. Спонтанная реакция. Угроза жизни. Отсутствие умысла.

Если суд это примет – Алексея оправдают.

Если нет...

Она не хотела думать о «если нет».

Три дня спустя заключение Волина было готово. Двадцать восемь страниц с таблицами, схемами и ссылками на приказы Минздрава и постановления Пленума Верховного Суда. Горелова прочитала его дважды и осталась довольна.

Теперь у неё было всё: показания Насти о систематической травле, показания Кирилла об обстоятельствах драки, заключение психолога о состоянии аффекта у Алексея, и заключение Волина о характере травмы и отсутствии признаков добивания.

Оставалось убедить суд.

Но до суда было ещё далеко. Впереди были допросы, очные ставки, экспертизы. Месяцы работы. И Горелова знала: расслабляться нельзя.

В тот же вечер ей позвонил Рукавишников.

– Елена Михайловна, у меня для вас новость. Я принял решение о переквалификации.

– На что? – Горелова замерла.

– Со статьи сто одиннадцатой на статью сто четырнадцатую. Причинение тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны.

– Андрей Васильевич, это шаг в правильном направлении. Но я пойду дальше. Я буду требовать полного оправдания по статье тридцать семь.

– Ну, это уже в суде. Моё дело – следствие. А следствие показывает: превышение было. Парень защищался, но камень против кулаков – это несоразмерно.

– Избиение лежачего – это высокая вероятность угрозы жизни. А при угрозе жизни соразмерность не требуется. Пленум Верховного Суда, пункт второй. Хотите, процитирую?

– Не надо. Я помню. – Рукавишников помолчал. – Лена, я понимаю твою позицию. И, честно говоря... – он замялся, – ...я не уверен, что ты не права. Но переквалификация на сто четырнадцатую – это максимум, что я могу сделать на стадии следствия. Дальше – суд.

– Спасибо, Андрей Васильевич.

– Не за что. Просто делаю свою работу.

Он повесил трубку. Горелова откинулась на спинку кресла. Сто четырнадцатая – это уже не восемь лет, а максимум год. Для несовершеннолетнего – условный срок или принудительные меры воспитательного воздействия. Но она хотела большего. Она хотела оправдания.

И она знала, что в суде у неё есть все шансы.

ГЛАВА 2.3. «ОЧНАЯ СТАВКА»

Очная ставка была назначена на пятницу, второе ноября.

Горелова готовилась к ней три дня. Она знала: это ключевой момент следствия. Если Игнат и Кирилл дадут разные показания, если их версии разойдутся – это сыграет на руку защите. Если они будут говорить одно и то же – будет сложнее.

В коридоре следственного управления было холодно. Алексей сидел на скамейке рядом с матерью. Анна Викторовна держала его за руку, хотя понимала, что это выглядит по-детски. Ей было всё равно. Отец стоял у окна, глядя на улицу. Он не говорил ни слова, но Алексей знал: он здесь. И это главное.

Горелова появилась за пять минут до начала. Она была в строгом сером костюме, с портфелем, из которого торчали бумаги. Увидев Алексея, она подошла и присела рядом.

– Помнишь правила?

– Да. «Я не помню». «Я защищался». Никакой вины.

– Правильно. Сегодня будет непросто. В соседней комнате сидит Игнат. Он будет врать. Твоя задача – не спорить с ним, не доказывать свою правоту. Просто говори, что было на самом деле. Спокойно. Без эмоций. Если он скажет что-то, чего не было, – скажи: «Это неправда». И замолчи. Я сама разберусь.

– А Кирилл?

– Кирилл – другое дело. Он может сказать правду. Мы с ним разговаривали. Но я не знаю, хватит ли у него смелости. Если хватит – нам это очень поможет.

Рукавишников открыл дверь кабинета:

– Заходите. Начинаем.

Игнат вошёл первым.

Он был одет в чистую рубашку, тщательно причёсан. Держался уверенно, даже нагловато. Сел на стул, закинул ногу на ногу. На Алексея не смотрел.

– Свидетель Игнатов, – начал Рукавишников, – напомните, что вы видели второго октября во дворе школы.

– Мы стояли за спортзалом. Втроём – я, Шаров и Кирилл. Разговаривали. Потом подошёл Соболев. Он был агрессивный. Сказал, что Шаров ему надоел. У них началась перепалка. Соболев первый ударил.

– Чем ударил?

– Камнем. Он его с земли поднял. Специально. Шаров даже не ожидал. Упал. А Соболев стоял над ним и кричал: «Получил, гад?»

– Вы уверены, что Соболев кричал эти слова?

– Да. Я хорошо слышал. Я стоял рядом.

Алексей сжал зубы. Каждое слово Игната было ложью – наглой, расчётливой. Он не кричал. Не стоял над Шаровым. Не говорил «Получил, гад». Он вообще ничего не говорил. Он сидел на земле и дрожал.

– Обвиняемый Соболев, что вы скажете на это?

Алексей поднял глаза. Посмотрел на Игната. Тот отвёл взгляд.

– Это неправда. Я не бил первым. Меня били. Потом я лежал на земле, закрывал голову руками. Шаров наклонился надо мной, схватил за волосы и сказал что-то про мою мать. Тогда я ударил. Один раз. Я не кричал. Я не стоял над ним. Я сидел на земле и дрожал.

– Врёшь, – бросил Игнат.

– У меня есть вопрос к свидетелю, – подала голос Горелова. – Свидетель Игнатов, скажите, пожалуйста: вы утверждаете, что Соболев первый ударил Шарова. А зачем вы втроём стояли за спортзалом?

– Просто стояли.

– Просто стояли? Втроём? В глухом углу школьного двора, куда не выходят камеры? И тут случайно подошёл Соболев и напал на вас с камнем? Так?

– Ну... да.

– А зачем Соболев вообще туда пошёл? По вашей версии.

– Не знаю. Может, он нас искал.

– Зачем ему вас искать? Он знал, что вы втроём, что Шаров – спортсмен, что вы старше и сильнее. Зачем ему, тихому девятикласснику, искать драки с тремя одиннадцатиклассниками?

Игнат замялся.

– Я не знаю. Может, у него крыша поехала.

– Может, – согласилась Горелова. – А может, всё было иначе. Может, это вы его вызвали за спортзал. Может, Шаров требовал, чтобы он отнёс какой-то пакет. Может, Соболев отказался – и тогда Шаров ударил его первым. А потом вы держали его, пока Шаров избивал лежачего. Так было?

– Нет! – Игнат повысил голос. – Всё было не так!

– А как? Опишите.

Игнат открыл рот, но ничего не сказал. Он понял, что загнан в угол.

– Я... я не помню, – выдавил он наконец. – Всё было очень быстро.

– Не помните, – констатировала Горелова. – А несколько минут назад вы помнили каждое слово, которое якобы кричал мой подзащитный. И ещё одно, свидетель. Вы сказали, что мой подзащитный «стоял над Шаровым». Но согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, удар был нанесён из положения лёжа, снизу вверх. То есть в момент удара мой подзащитный сам находился на земле. Он физически не мог стоять над кем-либо. Ваши показания противоречат медицинским данным. Как вы это объясните?

Игнат молчал. Он смотрел в стол, и на его лице было написано что-то среднее между злостью и паникой.

– У меня больше нет вопросов, – сказала Горелова и села.

Рукавишников постучал карандашом по столу:

– Адвокат, не давите на свидетеля.

– Я не давлю. Я задаю вопросы. Имею право.

Рукавишников вздохнул:

– Свидетель Игнатов, вы свободны. Позовите Кирилла.

Игнат вышел, даже не взглянув на Алексея. Горелова проводила его взглядом. Она знала: этот свидетель врёт, и в суде его ложь будет очевидна. Но пока – он был на стороне обвинения.

Кирилл вошёл медленно. Сел на стул, положил руки на колени. Он не смотрел ни на кого – ни на Рукавишникова, ни на Горелову, ни на Алексея. Просто уставился в стол.

– Свидетель Кириллов, – начал Рукавишников, – напомните, что вы видели второго ноября во дворе школы.

Кирилл молчал. Пауза затягивалась.

– Свидетель, вы меня слышите?

– Да.

– Расскажите.

Кирилл поднял глаза – и встретился взглядом с Алексеем. В этом взгляде было что-то странное. Не вражда. Не сочувствие. Скорее – стыд.

– Шаров позвал Соболева за спортзал, – начал Кирилл глухо. – Хотел, чтобы тот отнёс какой-то пакет. Соболев отказался. Шаров разозлился и ударил его. В лицо. Соболев упал. Потом Шаров сказал нам: «Держите его». Мы держали. Шаров стал бить ногами. В живот. По рёбрам. По ногам. Соболев закрывался руками. Шаров наклонился, схватил его за волосы и что-то сказал про мать. Я не разобрал, что именно. Потом Соболев ударил.

– Чем?

– Камнем. С земли. Один раз.

– Что было потом?

– Шаров упал. Соболев сидел на земле и дрожал. Камень выпал. Он не добивал. Не кричал. Просто сидел и смотрел.

В кабинете повисла тишина. Рукавишников сделал пометку в протоколе.

– Свидетель Кириллов, вы понимаете, что ваши показания расходятся с показаниями свидетеля Игнатова?

– Понимаю.

– Почему вы решили сказать правду?

Кирилл поднял глаза на Алексея.

– Потому что мне надоело бояться.

Алексей ничего не сказал. Но он почувствовал, как внутри что-то отпустило. Не радость. Не торжество. Просто – облегчение. Хоть один человек сказал правду.

Рукавишников закрыл протокол.

– Очная ставка окончена. Всем спасибо.

Когда Кирилл выходил, Горелова догнала его в коридоре.

– Спасибо, – сказала она негромко.

– Не за что, – ответил он, не оборачиваясь. – Я просто устал.

И ушёл.

Вечером Горелова позвонила Игорю Петровичу.

– У меня хорошие новости. Очная ставка прошла успешно. Один свидетель подтвердил версию Алексея.

– А второй?

– Второй врёт. Но это нормально. В суде его прижмём.

– Что дальше?

– Дальше – подготовка к суду. У нас есть заключение Волина, есть показания Кирилла, есть психолог. Я буду добиваться полного оправдания.

– Елена Михайловна... – Игорь Петрович замолчал, подбирая слова. – Спасибо вам. Я понимаю, что это ваша работа. Но всё равно – спасибо.

– Поблагодарите, когда выиграем. А пока – работаем.

Она повесила трубку и посмотрела в окно. Над Архангельском висело низкое ноябрьское небо. Снега ещё не было, но земля уже промёрзла, и лужи покрывались коркой льда.

До суда оставался месяц.

ГЛАВА 2.4. «ОЖИДАНИЕ»

Ноябрь тянулся бесконечно.

Алексей научился жить под домашним арестом. Он выработал распорядок: подъём в семь, зарядка, завтрак с матерью, потом четыре часа занятий – учебники, задачники, конспекты. В час – прогулка. Отец сопровождал его, и они шли по одному и тому же маршруту: двор, детская площадка, сквер у «Пятёрочки», обратно. Пятьсот метров по кругу. Час.

После прогулки Алексей садился обедать и снова занимался – теперь уже читал то, что не входило в школьную программу. Мать принесла из библиотеки книги по программированию, и он погрузился в Python с головой. Это был единственный способ отвлечься.

Вечером приходила мать. Процесс шёл.

В середине ноября Горелова сообщила, что дело передано в суд. Заседание назначено на пятое декабря. Статья – 114 УК РФ, причинение тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны. Максимум – год лишения свободы. Для несовершеннолетнего – условно или принудительные меры воспитательного воздействия.

– Это хорошо? – спросил Алексей при встрече.

– Это не оправдание, – честно ответила Горелова. – Но это не восемь лет. Я буду добиваться статьи тридцать семь. Но даже если суд оставит сто четырнадцатую – реального срока, скорее всего, не будет.

Алексей кивнул. Он научился не радоваться раньше времени.

Вечером того же дня он сидел на кухне с отцом. Мать задержалась на работе. Игорь Петрович заварил чай, поставил на стол вазочку с сушками.

– Лёш, я хочу тебе кое-что сказать.

– Говори.

– Я решил вернуться в Архангельск. Совсем.

Алексей поднял глаза.

– Уволился. Продал квартиру в Мурманске. Ищу работу здесь. Пока сложно, но что-нибудь найду.

– Зачем?

– Ты не понимаешь? – отец посмотрел на него серьёзно. – Я пропустил пять лет твоей жизни. Я думал: звоню раз в неделю, приезжаю раз в два месяца, плачу алименты – значит, я хороший отец. А потом случилось это. И я понял, что ничего о тебе не знаю. Совсем ничего. Когда ты сказал: «Ты живёшь в Мурманске, у тебя там работа, друзья, жизнь, а я здесь один» – я не спал три ночи. Потому что ты был прав. Я был не с тобой. Я был где-то там. А ты был здесь. Один. С Шаровым. С его компанией. Со всем этим дерьмом.

Он замолчал, подбирая слова.

– Я не могу исправить прошлое. Но я могу быть здесь сейчас. И я буду.

Алексей долго молчал. Потом спросил:

– А мама как?

– Она не против. Мы уже говорили.

– И что она сказала?

– Сказала: «Лучше поздно, чем никогда».

Алексей отпил чай. Чай был горячий, обжигал губы. Он думал о том, что отец – тот самый человек, который когда-то собрал вещи и ушёл, оставив их вдвоём с мамой, – теперь сидит на их кухне, пьёт чай и говорит, что вернулся. Навсегда.

Это было странно. Непривычно. Но где-то глубоко внутри – тепло.

– Ладно, – сказал он наконец. – Посмотрим.

Игорь Петрович кивнул. Он понял: это не прощение. Но это – шанс.

В конце ноября Алексею разрешили свидание с Настей. Она пришла в сопровождении матери – та долго не соглашалась, но Горелова позвонила и объяснила: «Девочка – ключевой свидетель защиты. Ей нужно обсудить с моим подзащитным детали предстоящего допроса». Мать сдалась.

Настя вошла в квартиру, огляделась. На ней было зимнее пальто, шапка с помпоном, на носу – замёрзшие капли.

– Ну и погода, – сказала она, разматывая шарф. – Минус пятнадцать, а снега нет. Ветер с Двины – с ног сбивает.

– У нас тепло, – сказал Алексей. – Чай будешь?

– Буду.

Они сидели на кухне, пили чай, и Настя рассказывала школьные новости. Полина Андреевна уволилась – сказала, что не может работать в школе, где детей избивают, а директор делает вид, что ничего не происходит. Игната перевели в другую школу – родители решили, что так будет лучше. Кирилл ходит мрачный, почти ни с кем не разговаривает. Шаров так и не вернулся – он на домашнем обучении, восстанавливается после травмы.

– А ты? – спросила Настя.

– Что я?

– Ты как вообще?

Алексей задумался.

– Знаешь, странно. Я три месяца жил в страхе. Каждый день. Каждую перемену. Каждый раз, когда он проходил мимо. А теперь... я не боюсь. Не знаю почему. Может, потому что хуже уже не будет. Может, потому что я уже прошёл через самое страшное. Но страха нет.

– А что есть?

– Надежда. И усталость.

Настя кивнула. Она понимала.

– Лёш, я хочу тебе сказать... Я тогда, в тот день, когда всё случилось, я видела, как ты шёл за спортзал. Я хотела тебя остановить. Но испугалась. Я струсила. Прости меня.

– Ты не виновата. Ты меня не била. Ты не требовала денег. Ты не держала меня, пока меня избивали. Ты – единственная, кто пытался помочь. И сейчас помогаешь. Этого достаточно.

Они помолчали.

– Ты придёшь на суд? – спросил Алексей.

– Конечно. Меня вызывают как свидетеля.

– Страшно?

– Немного. Но я справлюсь.

– Я тоже.

Она ушла в сумерках, оставив после себя запах мороза и какого-то лёгкого девчачьего шампуня. Алексей стоял у окна и смотрел, как её фигурка в пуховике удаляется по заснеженному двору.

Ему было грустно. И одновременно – легко.

Первое декабря. Четыре дня до суда.

Вечером Горелова собрала всех участников в своём офисе. Игорь Петрович, Анна Викторовна, Алексей. На столе лежали бумаги: план защитительной речи, список свидетелей, копии заключений экспертов.

– Давайте проговорим порядок, – сказала Горелова. – Судья будет вести процесс. Сначала – вступительное слово прокурора. Потом – допрос свидетелей обвинения: Игнат, Шаров-старший, возможно, директор школы. Потом – свидетели защиты: Настя, Кирилл, Полина Андреевна. Потом – допрос экспертов: Зиновьев и Волин. Потом – прения. И последнее слово Алексея.

– Что мне говорить? – спросил Алексей.

– Правду. Только правду. Коротко. Без лишних эмоций. «Я не хотел причинить вред. Я хотел, чтобы нападение прекратилось. Я защищался». Три фразы. И всё.

– Я запомню.

– Анна Викторовна, Игорь Петрович, – Горелова повернулась к родителям, – вы будете сидеть в зале. Вас могут вызвать для дачи показаний как законных представителей. Отвечайте честно, но коротко. Не давите на суд. Не плачьте. Судья этого не любит.

Анна Викторовна сжала платок в руке.

– Я постараюсь.

– И ещё. – Горелова обвела всех взглядом. – В зале будут родители Шарова. Они будут смотреть на вас. Они будут злиться. Это нормально. Не вступайте с ними в конфликт. Не отвечайте на провокации. Ваша задача – не доказать им, что вы правы. Ваша задача – помочь суду принять справедливое решение. Всё понятно?

Все кивнули.

– Тогда до пятого декабря. Отдыхайте. Набирайтесь сил.

Она проводила их до двери. Когда Алексей проходил мимо, она тронула его за плечо:

– Ты готов?

– Готов.

– Тогда всё будет хорошо.

Ночь на пятое декабря Алексей почти не спал.

Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Думал о завтрашнем дне. О судье. О прокуроре. О родителях Шарова, которые будут сидеть напротив. О Насте, которая будет давать показания. О Кирилле, которому хватило смелости сказать правду.

Он думал о том, что скажет в последнем слове. «Я не хотел». «Я защищался». «Я хотел, чтобы нападение прекратилось».

Он повторял эти слова снова и снова, как молитву.

За окном выл ветер. Где-то вдалеке, на Северной Двине, гудел ледокол – низкий, протяжный звук, похожий на стон. Архангельск спал, укрытый снегом.

Алексей закрыл глаза. Завтра всё решится.

ГЛАВА 3.1. «ВСТАТЬ, СУД ИДЁТ»

Пятое декабря. Архангельск.

Снег шёл всю ночь, и к утру город укутался в белое. Сугробы лежали на карнизах старых домов, на ветвях тополей, на бронзовом Ломоносове у университета. Дворники не справлялись, и машины ползли по улицам медленно, как сонные рыбы.