Чужая Шинель

— Унтерштурмфюрер! — крикнул кто-то, совсем близко. — Ничего не видно!

— Вижу, что ничего не видно! — Голос Майзеля, уже не ровный, сорванный ветром. — К машинам! Быстро! Нам надо к мосту до темноты!

— А здесь?

— Здесь пусто! Старик сказал — Фальке в депо! Вперёд!

Тёмный силуэт солдата выпрямился и отступил. Растворился. Через минуту — Лукин считал, но сбился — где-то впереди, в белом, заревел мотор, потом второй, третий. Звук прошёл мимо — совсем рядом, вплотную, так, что Лукин почувствовал запах выхлопа, — и ушёл назад, на юг, в сторону Вальдхайма, и затих.

Метель ревела. Лукин сидел на передке, вцепившись в вожжи, и не мог разжать пальцы.

Потом он почувствовал, как кто-то трогает его за рукав. Он повернул голову. Фрау Брандт стояла рядом, вся белая, с белыми бровями, с белым платком. Она что-то говорила, но ветер уносил слова. Он нагнулся.

— Уехали? — крикнула она ему в ухо.

— Уехали.

Она закрыла глаза. Постояла так. Губы её шевелились. Лукин не слышал, что она говорит. Он знал, что она молится.

* * *

Фальке вылез из-под перин только через полчаса, когда обоз, ощупью, вслепую, держась каждый за хвост переднего, дотащился до первых домов деревни на горизонте и встал под защитой какого-то длинного каменного сарая. Метель не утихала, но здесь, у стены, можно было стоять, можно было видеть на три шага вокруг, можно было говорить.

Фальке сел в санях. Перины свалились с него. Лицо у него было серое, мокрое, очки запотели, шляпа съехала набок. Он снял очки, протёр их, надел. Посмотрел на Лизу. Лиза сидела там же, где её посадили. Она не сдвинулась ни на сантиметр за всё это время.

— Ты молодец, — сказал ей Фальке.

— Я умею сидеть тихо, — сказала Лиза. — Ты же знаешь. Я долго умею.

Фальке ничего не ответил. Он протянул руку и поправил ей платок — на секунду, неловко, — и убрал руку.

Потом посмотрел на Лукина.

— Вы могли меня отдать, — сказал он. Негромко, только для него.

— Мог.

— Почему не отдали?

Лукин пожал плечами.

— У вас моя документация, — сказал он.

Фальке смотрел на него долго. Потом коротко, хрипло засмеялся — один раз, будто кашлянул.

— Документация, — сказал он. — Конечно.

Фрау Брандт достала из узла флягу — у неё, оказывается, тоже была фляга, маленькая, плоская, в кожаном чехле, Вильгельмова, — и пустила по кругу. Там было что-то сладкое и крепкое, вишнёвое. Лукин сделал глоток. Он не стал занюхивать рукавом. Он подумал об этом, когда глотал, и не стал, и почувствовал, что Фальке это заметил.

* * *

Взрыв они услышали через час, когда метель начала стихать.

Сначала это был не звук — толчок. Земля под ногами вздрогнула, едва-едва, как вздрагивает пол в доме, когда внизу хлопнули дверью. Бруно поднял голову и запрядал ушами. Лошади у соседних телег — тоже. Потом, через несколько секунд, пришёл и звук — глухой, тяжёлый, долгий, перекатывающийся, как гром, только снизу, с юга, оттуда, откуда они пришли.

Люди у сарая замолчали. Все — сразу. Даже ребёнок, который плакал с утра, замолчал.

Фальке встал в санях.

Он встал во весь рост, держась за бортик, — длинный, сутулый, в чёрном пальто с бархатным воротником, со шляпой в руке, — и смотрел на юг. Метель стихала, и сквозь редеющий снег уже можно было различить поле, по которому они шли, и лес за полем, и над лесом, далеко, — там, где лежал в низине Вальдхайм, — поднималось облако. Чёрное, клубящееся, медленное. Оно росло, расплывалось по низкому небу, и ветер сносил его на восток.

— Мост, — сказала фрау Брандт.

Фальке не ответил. Он смотрел. Губы у него шевелились. Лукин видел, как шевелятся его губы, и не сразу понял, что Фальке считает. Шёпотом. Будто считает пролёты. Или секунды. Или что-то ещё, что знал только он.

Потом Фальке перестал шевелить губами.

— Он не знал, где правый заряд, — сказал он. Голос был ровный, инженерный, будто он докладывал на совещании. — Правый бык. Там у меня было две камеры, не одна. Вторая — пониже, под водой, у ледореза. Без схемы он взорвал только верхнюю. Средний пролёт упал. Крайние — нет. Правый бык устоит, я думаю. Его можно будет восстановить. За месяц. Может, за два. — Он помолчал. — Если будет кому.

Он надел шляпу. Сел обратно на передок. Взял у Лукина вожжи.

— Двадцать два, — сказал он.

— Что?

— Было двадцать три моста. Теперь двадцать два. — Он посмотрел на Лукина поверх очков. — Это ваша документация, унтер-офицер. Она тает. Нам надо спешить.

Он дёрнул вожжи, и Бруно, вздохнув, тронулся с места.

Глава 7. Мальчик с фаустпатроном

Фальке разбудил его затемно, тронув за плечо.

— Мы уходим, — сказал он. — Сейчас. Пока обоз спит.

Лукин сел. Он спал в сарае на соломе, в шинели, между Бруно и чужой коровой, которая всю ночь вздыхала и жевала, и от коровы шло тепло, как от печки. Фрау Брандт и Лиза ночевали в доме, у хозяйки, которая пустила к себе столько беженцев, сколько поместилось на полу, — человек двадцать, — и ещё ходила между ними с кастрюлей горячей воды. Фальке спал там же, сидя, у стены.

— Почему? — спросил Лукин.

—