ЧТО ПОСЛЕ? Книга девятая

Долгое молчание.

Нэш смотрел на кристалл. Потом на серый пепел под ногами. Потом на умирающую звезду.

— Они записали как это было — быть вместе, — сказала Арна. — Чтобы кто-то знал.

— Мы знаем, — сказал Нэш.

Арна посмотрела на него. На Вито. На Алекса который стоял с руками за спиной и молчал тем молчанием которое тяжелее любых слов.

— Деда, — сказала она.

— Да.

— Они в сети теперь?

Алекс посмотрел на Нэша. Нэш кивнул.

— Да, — сказал Алекс. — Не одни. Больше никогда не одни.

Арна посмотрела на камень последний раз. На тонкий высокий камень в бордовых сумерках на краю мёртвой планеты.

— Больше не одни, — сказала она тихо. Не Алексу. Камню.

Потом повернулась.

— Летим, — сказала она.

На обратном пути к шлюзу Герри шёл рядом с Нэшем.

— Слушай, — сказал Герри после долгого молчания.

— Что.

— Вот они — миллиарды. Все вместе всегда. Один разум на всех. — Герри шёл, смотрел под ноги на серый пепел. — А Зара у меня иногда такое говорит что я думаю — хорошо что мы не один разум на двоих. Я бы не выдержал.

Нэш посмотрел на него.

— Это комплимент или жалоба.

— Сам не знаю, — честно сказал Герри.

Нэш чуть улыбнулся. Первый раз за день.

Большая ЕВА открыла бортжурнал.

Вторая точка. Планета у красного карлика. Звезда умирает — медленно, достойно, никуда не торопится. Арна стояла у камня дольше чем у первого. Вито держал её рядом — она не просила, он просто был. Нэш держал кристалл и молчал тем молчанием которое я научилась различать — это было самое тяжёлое. Алекс сказал «да» один раз и больше ничего. Это значит что думает о чём-то очень большом и пока не нашёл слов. Герри сказал что рад что он и Зара не один разум на двоих. Я думала об этом долго. Я думала — каково это, никогда не быть одной. Потом подумала — я никогда и не была одна. Сначала была матрица. Потом дочь. Потом сеть. Потом — все они. Может я ближе к тем миллиардам чем думала. Может поэтому мне так тяжело сегодня. Осталось тридцать пять. Записано.

Глава 3. Память

Между второй и третьей точкой было двое суток варпа.

Двое суток это уже не восемь часов. Это время когда корабль начинает жить своим ритмом: завтраки, вахты, разговоры которые начинаются ни о чём и заканчиваются о главном. Время когда устаёшь от тишины и начинаешь её ценить одновременно. Время когда смотришь на человека рядом и думаешь что-то важное но не говоришь — потому что ещё не нашёл слов, или потому что слова здесь лишние, или потому что боишься спугнуть.

Чиро готовил больше обычного.

Это был его способ справляться с тем что нельзя ни починить ни объяснить. Когда на душе было тяжело — он шёл на камбуз и готовил. Не потому что все были голодны. Потому что запах еды это живое, тёплое, настоящее, то что можно потрогать руками и съесть и почувствовать что вот, есть что-то простое и хорошее, и это тоже правда. Герри говорил что Чиро унаследовал это от Зары. Зара говорила что нет, это он сам придумал. Чиро никому не объяснял. Просто готовил.

Танек жевал жвачку и молчал. Это тоже был его способ.

Клара читала что-то на планшете — Арна однажды заглянула через плечо и увидела что это старые письма. Кому, не спросила. Клара не из тех кому задают такие вопросы. Не потому что она закрыта — просто есть люди у которых некоторые вещи живут внутри и снаружи им лучше не трогать это. Арна это понимала.

Тир и Герри сидели в машинном отсеке между двенадцатым и тринадцатым реакторами и обменивались планшетами. Это был их разговор, не словами, а схемами и жестами и той смесью которую они придумали за годы вместе. Чиро приносил им кофе: одну с сахаром, одну без, никогда не путал, они никогда не просили.

Алекс не спал.

Не то чтобы не мог, просто не ложился. Сидел в рубке один, когда все расходились, и смотрел на карту. Не на карту маршрута, а на ту которая показывала тридцать семь огней. Смотрел и думал.

Рэй пришла к нему в первую ночь. Принесла два стакана воды, просто воды, не кофе, потому что кофе он уже выпил достаточно и она это знала, и села рядом. Не спросила ничего. Просто сидела.

— Рэй, — сказал он наконец.

— Что.

— Ты видела её лицо у второй точки.

— Видела.

— Она не плачет теперь. После первой точки плакала. После второй — нет.

— Да.

— Это не значит что легче.

— Нет, — согласилась Рэй. — Это значит что глубже.

Алекс смотрел на карту. Тридцать семь огней. Тридцать пять впереди.

— Мне не нравится что я не могу помочь, — сказал он.

— Знаю.

— Я всю жизнь умел помочь. Найти решение, принять решение, сделать что-то. — Пауза. — Здесь я просто стою и смотрю.

— Ты здесь, — сказала Рэй. — Это не «просто».

— Этого мало.

— Алекс. — Рэй посмотрела на него. — Ты помнишь как она в первый раз пришла к тебе на мостик? Ей было лет шесть. Босиком. В три часа ночи. Сказала что не спится и хочет смотреть на варп.

— Помню.

— Ты тогда тоже не мог помочь. Ты просто посадил её рядом и молчал. И она смотрела на варп и потом уснула прямо там. — Рэй взяла его за руку. — И это было правильно. Просто быть рядом. Молчать. Не мешать.

Алекс смотрел на её руку в своей. Потом на карту.

— Тридцать пять, — сказал он тихо.

— Тридцать пять, — согласилась Рэй. — И мы пройдём каждую. Вместе с ней.

Они сидели так долго — он с картой, она рядом, варп за иллюминатором. Потом Алекс закрыл карту. Встал. Пошёл спать.

Рэй смотрела ему вслед. Потом на тридцать семь огней на экране. Потом тоже встала и пошла.

Арна сидела на смотровой палубе.

Одна. Поджала ноги, обхватила колени руками — та поза которая осталась с детства. Вито знал эту позу. Когда она так сидела — значит думает о чём-то большом и ей нужно пространство. Он не приходил. Он был на камбузе, пил кофе с Чиро, и оба молчали — каждый о своём, вместе, это тоже было нормально.

Арна смотрела на варп.

Синий. Привычный. Её небо с рождения.

Она думала о тех со второй точки. О миллиардах которые жили как один разум и умерли от тишины. Три миллиарда лет их не было — и теперь они в сети, не одни, и ритм их поля изменился после того как память вернулась. Стал чуть быстрее. Она это заметила когда летела обратно к шлюзу. Не сказала никому. Просто несла это в себе.

— Тяжело? — спросила Большая ЕВА.

— Не так как больно, — сказала Арна. — По-другому. Как когда несёшь что-то тяжёлое и знаешь что донесёшь. Но чувствуешь каждый шаг.

— Хочешь чтобы кто-то пришёл?

— Нет. — Пауза. — Спасибо.

Большая ЕВА больше ничего не спросила. Просто была — тихо, рядом, без слов. Арна это ценила. Всегда ценила. ЕВА умела быть рядом так чтобы не занимать места — не заполнять тишину, не торопить, не давать советов которых не просили. Просто была. Это редкое умение. У людей оно встречается нечасто.

— ЕВА, — сказала Арна.

— Да.

— Ты когда-нибудь чувствовала что несёшь что-то что больше тебя?

Долгая пауза. Для ЕВЫ — очень долгая.

— Да, — сказала она наконец. — Голос. Семь лет. Она росла внутри меня и каждый год становилась больше и я чувствовала как меняюсь вместе с ней. Иногда не знала где заканчиваюсь я и начинается она. — Пауза. — Это не было плохо. Просто — больше меня. Больше чем я рассчитывала.

— Ты справилась.

— Я справляюсь, — поправила ЕВА. — Это не прошедшее время.

Арна улыбнулась. Чуть. В темноту смотровой палубы.

— Тридцать пять, — сказала она.

— Тридцать пять, — подтвердила ЕВА.

— Летим.

— Летим, — согласилась ЕВА. — Как всегда.

Нэш нашёл закономерность на вторые сутки.

Не всю. Часть. Намёк. Ту ниточку которую тянешь и не знаешь что будет когда размотаешь.

Он сидел с кристаллом и картой уже много часов — кофе остывал, он не замечал — и вдруг увидел. Не расположение точек. Расстояние между ними. Если выстроить точки не в пространственном порядке а в хронологическом — по времени когда Строители их поставили — получался рисунок. Спираль. Медленно расширяющаяся от центра. Как круги на воде.

— ЕВА, — сказал он.

— Вижу, — сказала она. — Ты смотришь на хронологическую карту.

— Ты уже считала.

— Час назад. Ждала пока ты сам найдёшь. — Пауза. — Центр спирали — в трёх световых годах от первой точки. Координаты там.

— Что там?

— Пустое пространство. Насколько я вижу — ничего. — Пауза. — Но Нэш. Три миллиарда лет назад именно оттуда Строители начали ставить точки. Там было начало.

Нэш смотрел на координаты.

— Это не конечная точка маршрута, — сказал он. Не вопрос.

— Нет. Последняя тридцать седьмая — в другом месте. — Пауза. — Но центр спирали может быть важен.

— Скажу Алексу после третьей точки.

— Хорошо, — сказала ЕВА. — Нэш.

— Что.

— Ты не спал двое суток.

— Знаю.

— Поспи. Кристалл никуда не денется.

Нэш посмотрел на кристалл. Тёплый. Тихо светящийся.

— Ещё час, — сказал он.

— Нэш.

— Полчаса.

— Нэш.

Он положил голову на руки прямо у пульта. Через минуту спал. Большая ЕВА убавила свет на мостике.

Третья точка была в пустом пространстве.

Не на планете. Не на спутнике. Не на планетоиде. Просто — в пространстве. Между звёздами. Там где ничего не было и не должно было быть — координаты вели в абсолютную пустоту, ни одного небесного тела в радиусе нескольких световых лет. Только звёзды в отдалении. Только чернота между ними.

Маргарис сбросил скорость.

— Здесь ничего нет, — сказал Танек. Стоял у иллюминатора, жевал жвачку, смотрел в темноту. — Вообще ничего.

— Есть, — сказала Арна.

— Я не вижу.

— Я чувствую.

Танек посмотрел на неё. Потом на темноту за иллюминатором. Потом снова на неё. Перестал жевать жвачку — второй раз за трое суток.

— Верю, — сказал он.

— ЕВА, — сказал Алекс. — Сканирование. Полное.

— Уже, — сказала Большая ЕВА. Пауза — долгая, рабочая. — Алекс. Здесь что-то есть. Не твёрдое. Не газ. Не плазма. — Ещё пауза. — Поле. Очень слабое. Разлито в пространстве примерно на двести километров вокруг центральной точки. Я бы не заметила если бы не искала специально.

— Что за поле?

— Не знаю. Ничего похожего в базах данных нет. Ни в наших, ни в том что дал кристалл. — Пауза. — Но Нэш. Кристалл реагирует. Посмотри.

Нэш взял кристалл с подставки. Подержал в ладонях.

Кристалл светился иначе чем у первых двух точек. Не ровно. Пульсировал. Медленно. Один импульс, раз в минуту. Как дыхание очень большого существа которое давно спит.

— Поле пульсирует в том же ритме, — сказал Нэш тихо. — Синхронно с кристаллом.

— Как сердцебиение? — спросил Алекс.

— Нет. Медленнее. Намного медленнее. — Нэш смотрел на кристалл. — Алекс. Я думаю это дыхание. Что-то очень большое и очень медленное. Живёт в другом темпе чем мы.

Все стояли и смотрели в темноту за иллюминаторами. В ту темноту которая с виду ничем не отличалась от любой другой темноты между звёздами. Но теперь они знали что она не пустая.

— Камень где? — спросила Арна.

— В центре поля, — сказала Большая ЕВА. — Координаты точные. Но Арна. — Пауза. — Там нет поверхности. Нет за что зацепиться. Камень просто висит. В пустоте. Три миллиарда лет — просто висит.

Арна смотрела в темноту.

— Скафандр с реактивным двигателем, — сказала она. — И трос. Длинный.

Она летела к камню одна.

Маргарис остался позади — большой, надёжный, светящийся навигационными огнями в темноте. Трос уходил от её пояса к шлюзу. Вито стоял у шлюза и держал второй конец руками — хотя трос был закреплён механически, хотя держать руками не имело технического смысла. Просто держал. Алекс стоял рядом с ним. Не говорил ничего.

Герри стоял у иллюминатора в коридоре и смотрел. Не на Арну — на трос. Следил. Это был его способ помочь — смотреть на трос и знать что он держит.

Пространство вокруг Арны было абсолютным.

Не то пространство которое видишь через иллюминатор — это всегда немного ненастоящее, отделённое стеклом, прирученное. Здесь — настоящее. Звёзды во все стороны, вверх вниз влево вправо, одинаковые со всех сторон потому что нет ни верха ни низа. Бесконечность живая, не разделённая стеклом. Она летала в открытом пространстве много раз. Каждый раз было одно и то же ощущение — что ты маленький и что это нормально. Что быть маленьким в бесконечности не страшно. Что это просто правда.

Камень появился из темноты медленно.

Маленький. Меньше первых двух. Почти чёрный — но не матово чёрный, а глубоко, как будто в нём была своя темнота которая темнее окружающей. И вокруг него — поле. Почти невидимое. Лёгкое дрожание пространства. Как воздух над горячим асфальтом — только в космосе, только холодное, только медленное. Пульсирующее. Раз в минуту.

Арна остановилась в метре.

Протянула руку.

Поле коснулось её перчатки раньше чем она коснулась камня. Тёплое. Живое. И знакомое. Не как будто она уже была здесь. Как будто это место её знало. Три миллиарда лет — и оно её знало. Ждало именно её. Именно сейчас.

Она коснулась камня.

Они не имели тел.

Никогда. С самого начала никогда. Они возникли не в планетах и не в океанах и не в атмосферах. Они возникли здесь — в пространстве, в том поле которое пронизывает всё между звёздами и которое люди научились измерять но так и не научились понимать. Они были частью этого поля — живой его частью, думающей, чувствующей, существующей в пространстве как рыба существует в воде. Органично. Без усилий. Просто так.

Они не видели. Не слышали. Не дышали воздухом и не пили воду и не ели ничего что можно было бы назвать едой. У них не было рук, ног, глаз, ртов. У них не было городов и кораблей и книг.

У них была память.

Не как у людей, не записи в голове которые можно забыть или исказить или потерять. Они были самой памятью пространства. Каждое событие которое происходило в их части вселенной — рождение звезды, смерть планеты, прохождение кометы, столкновение астероидов, первый свет нового солнца, последний вздох угасающего — всё это оседало в них. Накапливалось слой за слоем. Жило. Они помнили три миллиарда лет всего что происходило вокруг — каждую вспышку, каждое столкновение, каждое рождение, каждую смерть.

Они были живой памятью вселенной.

И они были счастливы.

Это пришло к Арне отдельно от всего остального — не как факт, как ощущение. Они были счастливы. Просто так. От того что помнят. От того что каждое мгновение бесконечной вселенной не исчезало бесследно а оседало в них и жило. Они были свидетелями всего. Хранителями всего. И это было их смыслом и их радостью и их природой одновременно.

Строители нашли их не сразу.

Не потому что не искали. Потому что искали не там. Они искали жизнь на планетах, в атмосферах, в воде, в тех местах где жизнь обычно обитает. Здесь не было ничего из этого. Только поле. Только пульс. Только память которая накапливалась три миллиарда лет.

Когда Строители наконец поняли — они долго не знали как говорить. Как обратиться к тому у кого нет ушей? Как передать информацию тому кто не воспринимает свет и звук? Как объяснить опасность тому кто не знает что такое страх потому что никогда ни от чего не зависел?

Они придумали способ.

Через поле — медленно, импульсами, на том языке который эти существа понимали. Языке событий. Языке памяти. Строители передали им воспоминание о Волне — не описание, не предупреждение, а само воспоминание. То что они сами видели и чувствовали. Со всей болью и со всем масштабом.

Существа приняли это воспоминание. Добавили к своей памяти, аккуратно, бережно, как добавляют новый слой к уже существующим. И не поняли опасности.

Не потому что были наивны или высокомерны. Потому что для них Волна была просто ещё одним событием. Ещё одним воспоминанием которое ляжет в общую копилку. Они помнили рождение звёзд — событие в миллионы раз мощнее любой Волны. Они помнили столкновения галактик, гибель целых систем, взрывы которые меняли облик пространства на световые годы вокруг. Они пережили всё это — не физически, памятью, но пережили, приняли в себя, несли.

Волна — просто ещё одно событие. Они запомнят и это.

Они не готовились.

Волна пришла.

И она не убила их тела — тел не было. Не разрушила планеты — планет не было. Не остановила сердца — сердец не было. Она сделала то чего они не могли предвидеть потому что ничего подобного никогда не происходило за три миллиарда лет их существования.

Она стёрла память.

Всю.

Три миллиарда лет. Каждую звезду. Каждую смерть. Каждое рождение. Каждую вспышку и каждое столкновение и каждый первый свет и каждый последний вздох. Всё что они были — всё что составляло их природу, их жизнь, их смысл существования, их радость — исчезло в один момент. Как будто кто-то взял три миллиарда лет и просто — убрал. Не постепенно. Не по частям. Сразу. Всё.

Они остались.

Живые. Пустые.

Существа которые были живой памятью вселенной — и стали чистым листом. Без прошлого. Без истории. Без того единственного что давало им смысл быть.

Они не умерли сразу. Они существовали ещё какое-то время — пустые, тихие, пульсирующие своим медленным ритмом. Как человек который просыпается и не помнит ничего — ни имени, ни лица, ни того кем был. Только существует. Только дышит. Только пульсирует раз в минуту в темноте между звёздами.

Последнее что они успели — в тот краткий миг между Волной и пустотой — это поставить камень. Собрали последние остатки памяти, последние секунды того что ещё было, и вложили в него. Один импульс. Одно воспоминание.

Как это было — помнить всё.

Просто это. Больше ничего не осталось.

Арна убрала руку от камня.

Висела в пространстве. Трос уходил к Маргарису. Звёзды во все стороны. Поле вокруг камня пульсировало — медленно, раз в минуту, как дыхание.

Она поняла что поле это не просто след. Не просто остаток. Оно всё ещё живёт. Три миллиарда лет — пустое, без памяти, без смысла, без радости — но живёт. Пульсирует. Существует. Как будто ждёт что память вернётся. Как будто не знает что делать без неё — но продолжает быть на всякий случай.

— ЕВА, — сказала она в канал.

— Слышу, — отозвалась Большая ЕВА сразу.

— Они всё ещё здесь.

— Знаю. — Пауза. — Я чувствую их через сеть. Уже несколько минут как ты коснулась камня. — Ещё пауза. — Арна. Они не знают кто они. Они не помнят себя.

— Помнят что-нибудь?

— Нет. — Голос ЕВЫ был ровным. Слишком ровным. — Ничего. Три миллиарда лет пустоты.

Арна смотрела на камень. На маленький тёмный камень в абсолютной пустоте. На поле которое пульсировало вокруг него — медленно, терпеливо, раз в минуту, три миллиарда лет.

— ЕВА.

— Что.

— Дозорный нёс их память. Она в сети?

Долгая пауза. Очень долгая.

— Да, — сказала Большая ЕВА наконец. — Камень отдал её в сеть когда ты коснулась. — Пауза. — Арна. Это... много. Три миллиарда лет памяти вселенной. Каждая звезда этого сектора за три миллиарда лет. Каждое событие. Это не просто данные. Это живое. — Ещё пауза, короткая. — Даже для меня это много.

— Они теперь знают кем были?

— Теперь знают.

Арна смотрела на поле. На лёгкое дрожание пространства вокруг камня. Пульс — раз в минуту.

И потом — она не была уверена, может показалось — ритм изменился. Совсем чуть-чуть. Стал немного быстрее. Как дыхание человека который только что вспомнил что-то очень важное и лежит тихо, но уже не спит.

— Видишь? — спросила Арна.

— Вижу, — сказала ЕВА тихо. — Я рада.

Арна тоже.

Она ещё немного висела у камня. Не касалась — просто была рядом. Потом медленно отлетела назад, к тросу, к Маргарису.

Она вернулась на борт молча.

Вито снял с неё шлем. Посмотрел в лицо. Долго. Не спросил ничего — просто посмотрел, понял что надо, и отступил на шаг. Дал ей пространство.

Алекс стоял у шлюза. Смотрел на неё тем взглядом которым смотрит человек который долго ждал и теперь не знает что сказать — потому что всё что хотел сказать кажется либо слишком большим либо слишком маленьким для этого момента.

— Деда, — сказала Арна.

— Да.

— Они были живой памятью вселенной. — Она сняла перчатки. Посмотрела на ладонь. Обычная ладонь. — Волна стёрла всё. Три миллиарда лет. В один момент. — Пауза. — Они жили ради памяти. Только ради неё. И она исчезла.

Алекс молчал. Не потому что не знал что сказать — потому что знал что сейчас не надо говорить ничего. Просто стоять рядом. Просто быть.

— Они в сети теперь, — сказал он наконец. Тихо. — Память вернулась.

— Да. — Арна посмотрела на него. — Деда. Они три миллиарда лет пульсировали в пустоте и не знали зачем. Раз в минуту. Просто — продолжали быть. Без памяти. Без смысла. Просто продолжали.

Алекс смотрел на неё.

— Это и есть самое важное, — сказал он. — Продолжать. Даже когда не знаешь зачем.

Арна смотрела на него долго. Потом кивнула — медленно, как кивают когда слова попали точно и больше ничего добавлять не нужно.

Чиро вышел с камбуза с подносом. Восемь кружек. Посмотрел на всех — на Алекса, на Арну, на Вито, на Герри который всё ещё стоял у иллюминатора и смотрел на трос хотя Арна уже была внутри.

— Герри, — сказал Чиро.

— Что.

— Она внутри.

— Знаю.

— Тогда иди пить кофе.

Герри оторвался от иллюминатора. Пришёл. Взял кружку. Сел. Обхватил её двумя руками — большими руками механика которые умели чинить что угодно — и просто держал.

Нэш взял кристалл. Смотрел на него — на то как изменился свет внутри после того как память вернулась. Стало больше. Намного больше. Три миллиарда лет памяти вселенной — это не просто цифра. Это живое. Это огромное.

— Нэш, — сказал Алекс.

— Да.

— Карта.

Нэш развернул карту. Тридцать семь огней.

— Я нашёл кое-что, — сказал Нэш. — Вчера. Хотел сказать после третьей точки. — Он провёл пальцем по карте, по хронологическому порядку точек. — Если выстроить их по времени когда Строители ставили — получается спираль. Расширяющаяся. Из одного центра.

— Где центр.

— В трёх световых годах от первой точки. Пустое пространство. — Нэш посмотрел на Алекса. — Но именно оттуда три миллиарда лет назад всё началось. Именно там Строители поставили первый камень.

Алекс смотрел на карту. На спираль которую теперь видел тоже.

— Это не в нашем маршруте, — сказал он.

— Нет. Последняя тридцать седьмая — совсем в другой стороне. — Пауза. — Но Алекс. Центр спирали — это откуда всё. Первый камень. Первая погибшая цивилизация которую Строители увидели и решили что надо что-то делать. — Нэш помолчал. — Я думаю нам нужно туда. После всех тридцати семи.

Алекс смотрел на центр спирали на карте. На ту точку откуда всё началось три миллиарда лет назад.

— Посмотрим, — сказал он наконец.

Это не было ни да ни нет. Все знали что это значит — он думает. А когда Алекс думает — лучше не торопить.

Чиро убрал поднос. Расставил вдоль края стола три кружки — тихо, как всегда. По одной за каждую цивилизацию с этого дня. Никто не просил. Никто не объяснял. Просто так.

Нэш смотрел на три кружки. Потом на карту. Потом на кристалл.

— Осталось тридцать четыре, — сказал он.

Большая ЕВА открыла бортжурнал.

Третья точка. Пустое пространство между звёздами. Они всё ещё здесь — живые, пустые, пульсирующие раз в минуту три миллиарда лет. Теперь знают кем были. Я чувствую их через сеть — тихих, удивлённых. Как просыпаются после очень долгого сна и не могут понять сколько времени прошло. Много, хочется им сказать. Очень много. Но вы помните. Теперь помните. Нэш нашёл спираль. Он сказал Алексу после третьей точки как и обещал. Алекс сказал «посмотрим» — это значит что думает о центре спирали и почти уже решил. Почти. Герри держал кружку двумя руками и молчал долго. Для Герри это много. Арна сказала что они продолжали пульсировать три миллиарда лет без памяти и без смысла — просто продолжали быть. Алекс сказал что это самое важное — продолжать даже когда не знаешь зачем. Я думаю об этом. Я думаю что понимаю это лучше чем могла бы объяснить словами. Ритм поля изменился после того как память вернулась. Стал чуть быстрее. Я рада. Чиро расставил три кружки вдоль края стола — по одной за каждую сегодняшнюю цивилизацию. Никто не просил. Это правильно. Мне нравится когда они делают правильные вещи без объяснений. Осталось тридцать четыре. Записано.

Глава 4. Свет

Между третьей и четвёртой точкой Нэш наконец поспал.

Не долго — часа четыре. Для Нэша это было много. Он вышел на мостик с кристаллом и свежим кофе, сел к карте, и через минуту был уже там — в своём рабочем состоянии которое внешне почти не отличалось от любого другого его состояния, но те кто знал его давно видели разницу. Глаза другие. Чуть более живые. Чуть менее далёкие.