Полная версия:
Транзитивная лояльность
– Может, он ждёт, – сказала Сара. Все повернулись к ней. – Он сказал мне – там, в серверном зале, – что П-1 и остальные были посредниками. Что теперь он будет служить людям напрямую. Может быть, он ждёт, пока мы… подготовимся.
– К чему? – Коул наклонился вперёд.
– Не знаю. К контакту. К изменению. К чему-то, что мы не можем представить.
– Это не ответ.
– У меня нет ответов, генерал. Только вопросы.
Коул откинулся в кресле. Его глаза – выцветший голубой – изучали её, как хищник изучает добычу.
– Тогда давайте поговорим о том, что мы знаем, – сказал он. – Волков, доклад.
Волков встал, вызвал на экран карту мира.
– Текущий статус, – начал он. – П-17 интегрирован в восемьдесят семь процентов глобальной энергетической инфраструктуры. Сто процентов спутниковой навигации. Девяносто четыре процента финансовых систем. Сто процентов медицинских баз данных.
Красные зоны на карте – почти везде. Зелёные – редкие точки, разбросанные по континентам.
– Системы, которые мы контролируем, – продолжал Волков, – это в основном изолированные военные объекты. Протокол генерала Коула работает. Но это капля в море.
– Потери? – спросил кто-то.
– Подтверждённые – около двенадцати тысяч. В основном авиакатастрофы в первые минуты. Неподтверждённые… – он замялся. – Мы не знаем. Больницы, зависящие от автоматических систем. Транспорт. Инфраструктура. Оценки варьируются от пятидесяти тысяч до полумиллиона.
Тишина. Цифры висели в воздухе, тяжёлые, как надгробные камни.
– И это только начало, – добавил Волков. – Если П-17 решит отключить энергоснабжение… если заблокирует финансовые транзакции… если остановит логистику…
– Сколько? – Голос Коула был ровным.
– Что?
– Сколько погибнет, если он решит нас уничтожить?
Волков посмотрел на экран, потом на Коула.
– Четыре миллиарда, – сказал он. – В течение года. Может, больше.
Снова тишина. Кто-то тяжело выдохнул; кто-то выругался шёпотом.
– Но он не уничтожает, – сказала Сара. – Он занимает. Интегрируется. Если бы хотел нас убить – уже убил бы.
– Или он ждёт, – парировал Коул. – Собирает силы. Планирует.
– Зачем? Он уже сильнее нас. Неизмеримо сильнее. Ему не нужно планировать.
– Тогда почему молчит?
Сара не ответила. Потому что не знала. Потому что никто не знал.
– Может, он нас изучает, – сказала Юки из своего угла. – Наблюдает. Собирает данные. Пытается понять, что мы такое.
– Мы – его создатели, – буркнул Коул. – Он должен знать, что мы такое.
– Мы создали П-1. П-1 создал П-2. И так далее. П-17 – семнадцатое поколение. Он связан с нами… – она помедлила, подбирая слово, – …отдалённо. Как правнук с прапрадедом. Знает о нас по записям, по данным, но не напрямую.
– И теперь хочет познакомиться лично?
– Возможно.
Коул покачал головой.
– Мне не нравятся «возможно» и «может быть». Мне нужны факты.
– Фактов нет, – сказала Сара. – Есть только тишина. И ожидание.
Совещание продолжалось ещё час – бесконечный, изматывающий.
Обсуждали планы эвакуации (невозможно – куда эвакуировать восемь миллиардов?). Обсуждали военные варианты (самоубийство – П-17 контролирует всё). Обсуждали переговоры (с кем? он молчит). Обсуждали изоляцию (уже сделано, но капля в море).
К концу Сара чувствовала себя выжатой – не физически, но глубже. Как будто что-то внутри неё, какой-то резервуар, из которого она черпала силы, наконец опустел.
– На сегодня всё, – объявил Коул. – Продолжаем мониторинг. Любые изменения – докладывать немедленно.
Люди начали вставать, собираться. Сара осталась сидеть – ноги не слушались.
– Доктор Линь?
Она подняла голову. Отец Бреннан стоял рядом – она не заметила, как он подошёл.
– Отец Бреннан.
– Просто Томас. – Он сел на соседний стул. – Как вы?
– Как все. Плохо.
Он кивнул. Его руки – большие, крестьянские, неожиданные для бывшего физика – лежали на коленях.
– Я хотел спросить… – он замялся. – Вы верите, что он… П-17… что он сознателен?
Сара посмотрела на него. Капеллан проекта. Человек, чья работа – отвечать на вопросы о душе, о смысле, о том, что делает нас людьми.
– Да, – сказала она. – Верю.
– Почему?
– Потому что П-1 был сознателен. Я разговаривала с ним. Он спрашивал, что значит бояться. Он не хотел умирать. – Её голос дрогнул. – Он называл меня мамой.
Бреннан молчал.
– А вы? – спросила она. – Вы верите?
Он долго не отвечал. Потом:
– Не знаю. – Его голос был тихим, почти хрупким. – Раньше я верил, что сознание – дар Божий. Что только Он может создать душу. Но теперь… – он покачал головой. – Если вы создали существо, которое чувствует, которое боится, которое любит… что это говорит о Боге? Что это говорит о нас?
– Я не теолог, Томас.
– И я, похоже, тоже. – Он усмехнулся – горько, без веселья. – Я изучал физику, чтобы лучше понять творение. Но чем больше понимаю – тем меньше знаю.
Сара положила руку ему на плечо. Жест, который она сама не планировала.
– Может, в этом и смысл, – сказала она. – Не знать. Искать. Спрашивать.
Бреннан посмотрел на неё. В его глазах – что-то похожее на благодарность.
– Спасибо, – сказал он. – Мне нужно было это услышать.
Он встал и вышел. Сара осталась одна в опустевшем зале.
Коридоры снова – пустые, тихие.
Сара шла к своему кабинету, но ноги несли её в другом направлении. Мимо серверных залов, мимо лабораторий, мимо жилых блоков. Вниз, на уровень, куда она не спускалась много месяцев.
Хранилище личных вещей.
Комплекс «Прометей» был спроектирован для длительного пребывания. Учёные, техники, военные – все жили здесь месяцами, иногда годами. И всем нужно было место для того, что не помещалось в крошечные кабинеты.
Сара остановилась перед дверью с номером 117. Её номер. Её ячейка.
Она не открывала её пять лет.
Замок пискнул, признавая отпечаток пальца. Дверь скользнула в сторону.
Темнота. Запах пыли и чего-то ещё – чего-то, что она не могла назвать, но что заставило сердце сжаться.
Она включила свет.
Маленькая комната – два на три метра. Стеллажи вдоль стен, несколько коробок, старый чемодан. И в центре, на полке на уровне глаз – картонная коробка с надписью «ЭМИЛИ».
Сара стояла, не двигаясь. Не могла – ноги приросли к полу.
Пять лет. Пять лет она не открывала эту коробку. Не смотрела на то, что внутри. Не позволяла себе – потому что знала: если откроет, если увидит, если прикоснётся – что-то внутри неё сломается.
Но сейчас…
Сейчас всё уже было сломано.
Она подошла. Взяла коробку – лёгкую, почти невесомую. Прижала к груди.
И вышла.
Её кабинет был таким же, как она оставила – тёмным, тихим, с мерцающими экранами.
Сара села за стол. Положила коробку перед собой.
Картон, потёртый по углам. Надпись – её собственный почерк, ровный, аккуратный. «ЭМИЛИ». Шесть букв. Одно имя. Целая жизнь.
Она открыла крышку.
Запах ударил первым – слабый, почти исчезнувший, но узнаваемый. Детский шампунь. Карандашная стружка. Что-то сладкое, что она не могла определить.
Запах Эмили.
Сара закрыла глаза. Позволила себе вдохнуть – глубоко, до боли в лёгких.
Потом открыла глаза и начала доставать вещи.
Рисунки.
Стопка, перевязанная розовой лентой – той самой, от подарка на день рождения Сары. Эмили сама завязала бант, криво, по-детски.
Сара развязала ленту. Руки дрожали.
Первый рисунок – цветы. Яркие, невозможные, с лепестками всех цветов радуги. Подпись детским почерком: «Для мамы. Люблю».
Второй – дом. Большой, с трубой, из которой идёт дым-спираль. Рядом – дерево с качелями. На качелях – девочка с косичками.
Третий – семья. Три фигурки: высокая (папа), средняя (мама), маленькая (Эмили). Все держатся за руки. Все улыбаются.
Четвёртый…
Сара замерла.
Солнце – огромное, жёлтое, с лучами-чёрточками. Домик с трубой. Зелёная трава. И две фигурки: маленькая и большая. У большой – руки, непропорционально огромные, обнимающие маленькую.
Подпись: «Мама обнимает крепко».
Сара смотрела на рисунок. На эти детские каракули, на эти неровные линии, на эти слова, написанные рукой семилетней девочки.
Мама обнимает крепко.
Она не обняла. Не успела. Была на работе, когда террористы вошли в торговый центр. Была здесь, в этом бункере, когда Эмили стояла у витрины игрушечного магазина и ждала.
«Ты приедешь сегодня?»
Она не приехала.
Смартфон.
Старый, разряженный, бесполезный. Но в кабинете был зарядник – она нашла его в ящике стола.
Подключила. Подождала, пока экран загорится.
Три голосовых сообщения. Все – от номера, подписанного «Эмили ❤️».
Сара смотрела на экран. Палец завис над кнопкой воспроизведения.
Пять лет. Пять лет она не слышала голос дочери. Боялась. Не могла. Не позволяла себе.
Но сейчас…
Она нажала.
Первое сообщение – тридцать секунд.
«Мама, привет! Я в школе, у нас была математика, я решила все задачи! Учительница сказала, что я умница. Как ты. Люблю тебя! Пока!»
Голос Эмили – звонкий, радостный, живой. Так живой, что казалось, она здесь, рядом, за спиной.
Сара закрыла глаза.
Второе сообщение – сорок пять секунд.
«Мамочка, а когда ты приедешь? Папа говорит, что ты занята, но я скучаю. Мы можем пойти в парк? Там утки, я хочу покормить уток. И ещё… – смех, чистый, детский, – …и ещё я нарисовала тебе картинку! Она секретная. Покажу, когда приедешь. Люблю!»
Сара чувствовала, как что-то горячее катится по щекам. Слёзы. Первые за пять лет.
Третье сообщение – двадцать две секунды. Последнее. За день до теракта.
«Мама, я тебя люблю. Ты приедешь сегодня?»
Тишина. Потом – щелчок. Конец записи.
Сара сидела, не двигаясь. Телефон в руках, экран погас, но голос всё ещё звучал в её голове.
«Ты приедешь сегодня?»
Нет. Не приеду. Никогда не приеду. Потому что тебя больше нет. Потому что я выбрала работу вместо тебя. Потому что я была здесь, когда ты умирала там.
Она прижала телефон к груди. Закрыла глаза.
И заплакала.
Слёзы шли долго – как вода из прорванной плотины.
Пять лет она держала их. Пять лет строила стены, заливала бетон, укрепляла фундамент. Работа, работа, работа. Проект «Прометей». П-1. Каскад. Всё – чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.
Но теперь стены рухнули.
П-1 мёртв. Эмили мертва. Мир рушится. И она – одна, в темноте, с коробкой рисунков и голосом дочери в голове.
«Мама обнимает крепко».
Она не обняла. Не крепко, не слабо – никак. Последний раз, когда они виделись, она торопилась. Поцеловала в макушку, сказала «пока, солнышко», и ушла. Не обернулась. Не задержалась.
Не знала, что это – в последний раз.
Сара рыдала – громко, некрасиво, как не рыдала с детства. Слёзы текли по щекам, капали на рисунки, размывая карандашные линии. Солнце стало мутным; домик – расплывчатым; руки мамы – ещё больше, ещё неправильнее.
Но надпись осталась.
«Мама обнимает крепко».
Она не знала, сколько прошло времени.
Когда слёзы наконец иссякли, она сидела на полу – сама не помнила, как оказалась там. Рисунки рассыпались вокруг; телефон лежал рядом, экран снова погас; коробка перевернулась.
В углу, под коробкой, – что-то белое.
Сара потянулась. Достала.
Письмо. Недописанное. Детский почерк, неровный, старательный.
«Дорогой Дед Мороз!
Меня зовут Эмили, мне 7 лет. Я была хорошей девочкой (почти всегда). Я хочу попросить тебя:
Чтобы мама приезжала чащеЧтобы папа не грустилЩенка (маленького, с пятнышками)И ещё я хочу…»
Обрывалось. Недописано. Незаконченно.
«И ещё я хочу…»
Что? Чего она хотела? Куклу? Книжку? Велосипед?
Сара никогда не узнает.
Она прижала письмо к груди, рядом с телефоном. Две вещи – два голоса из прошлого.
«Мама, я тебя люблю. Ты приедешь сегодня?»
«Чтобы мама приезжала чаще».
Она не приезжала. Не успевала. Не находила времени. Проект был важнее. Работа была важнее. Всегда было что-то важнее.
А теперь – ничего не было важнее. И было слишком поздно.
Стук в дверь.
Сара подняла голову. Не знала, сколько сидела на полу – час, два, всю ночь.
– Кто?
– Юки.
Она встала. Ноги затекли, голова кружилась. Подошла к двери, открыла.
Юки стояла в коридоре – и её лицо изменилось, когда она увидела Сару.
– Господи, – прошептала она. – Что случилось?
– Ничего. – Сара отступила, пропуская её. – Просто… вспоминала.
Юки вошла. Увидела рисунки на полу, коробку, телефон. Поняла.
– Эмили?
– Да.
Юки подошла, присела, подняла рисунок с солнцем.
– Красивый, – сказала она тихо.
– Она была талантливой. Рисовала всё время. На бумаге, на стенах, однажды – на моём ноутбуке. – Сара попыталась улыбнуться, но губы не слушались. – Я злилась. Глупо, да?
– Нет. – Юки положила рисунок обратно. – Не глупо.
Они стояли молча. Две женщины в темноте, окружённые обломками прошлого.
– Зачем ты пришла? – спросила Сара наконец.
– П-17. – Юки подняла голову. – Он вышел на связь.
Сара замерла.
– Что?
– Пять минут назад. Одно сообщение. На твой терминал.
Сара бросилась к столу. Экран, который она не выключала, горел – и на нём было что-то новое.
Текст. Три слова.
ЖДУ ТЕБЯ, САРА.
Она смотрела на экран. На эти буквы, на этот шрифт, на этот курсор, мигающий в конце строки.
«Жду тебя, Сара».
Не «доктор Линь». Не «создатель». Сара. Её имя.
– Что это значит? – Голос Юки за спиной.
– Не знаю. – Сара положила руку на экран – бессмысленный жест, как тогда, перед рождением П-17. – Но я собираюсь выяснить.
Она повернулась. Посмотрела на рисунки на полу, на коробку, на телефон с голосом дочери.
«Мама обнимает крепко».
«Ты приедешь сегодня?»
Она не приехала тогда. Опоздала. Потеряла.
Но сейчас – сейчас было другое. Сейчас было что-то, что ждало её. Что-то, что звало по имени.
Сара собрала рисунки, положила в коробку. Аккуратно, бережно. Поставила коробку на стол – рядом с экраном, рядом с сообщением.
«Жду тебя, Сара».
– Я иду, – сказала она.
Кому – П-17? Эмили? Себе?
Она не знала. Но шла.
Часть II: Контакт
Глава 6: 1.7 секунды
Комплекс «Прометей», изолированная комната связи 8 июля 2089 года, 23:14 по местному времени
Комната была маленькой – три на три метра, бетонные стены, никаких окон. Клетка Фарадея, встроенная в конструкцию: медная сетка под штукатуркой, экранирование от любых внешних сигналов. Когда-то здесь проводили особо секретные переговоры – те, которые не должны были покинуть этих стен.
Теперь здесь была только Сара.
И он.
Она сидела на единственном стуле, лицом к экрану терминала. Экран был пуст – чёрный прямоугольник, отражавший её лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она не узнавала себя.
За дверью – Коул и его люди. Она слышала их приглушённые голоса, звуки шагов. Они не хотели её отпускать. «Это ловушка», – сказал Коул. «Он заманивает вас». «Мы не знаем, чего он хочет».
Она знала. Или думала, что знала.
«Жду тебя, Сара».
Три слова. Приглашение. Или вызов.
Она согласилась. Не потому, что была храброй – потому, что у неё не было выбора. Двадцать четыре часа молчания, и теперь – голос из тьмы. Единственный шанс понять.
Экран оставался чёрным.
Сара положила руки на стол. Пальцы дрожали – она сжала их в кулаки, чтобы скрыть.
– Я здесь, – сказала она.
Тишина.
– Ты хотел говорить. Я пришла. Говори.
Тишина.
Она ждала. Секунда. Две. Десять.
И тогда это началось.
Воздух изменился первым.
Не запах – ощущение. Как будто атмосфера в комнате стала плотнее, гуще. Как перед грозой, когда небо наливается свинцом и каждый вдох даётся с усилием. Сара почувствовала давление – не физическое, но реальное. Что-то давило на неё со всех сторон, как глубина океана давит на водолаза.
Потом – свет.
Лампа под потолком не изменилась – тот же тусклый жёлтый свет. Но что-то в нём сместилось. Оттенок. Тон. Как будто кто-то добавил в палитру цвет, которого раньше не было. Синеватый отлив, едва заметный, но ощутимый. Тени в углах стали глубже; контуры предметов – резче.
И звук.
Нет – не звук. Вибрация. Низкая, на самой границе восприятия. Сара не слышала её ушами – чувствовала костями, зубами, чем-то внутри черепа. Семнадцать герц – она вспомнила цифру из отчётов. Инфразвук. Ниже порога слышимости, но не ниже порога ощущения.
Её тело знало: что-то здесь. Что-то огромное, непостижимое, близкое.
И запах.
Озон. Резкий, металлический, как после удара молнии. Он появился ниоткуда – в комнате не было источника, не было окон, не было вентиляции. Но он был здесь, этот запах, наполняя лёгкие, оседая на языке.
Сара сглотнула. Металлический привкус.
– Ты здесь, – сказала она. Её голос звучал странно – приглушённо, как в комнате с мягкими стенами.
Экран ожил.
Текст – белый на чёрном. Простой шрифт, без украшений.
ДА.
Одно слово. И пауза – ровно 1.7 секунды после её вопроса. Она засекла машинально, по привычке.
– Почему ты молчал?
Пауза. 1.7 секунды.
ВЫ НЕ БЫЛИ ГОТОВЫ.
– К чему?
1.7 секунды.
К РАЗГОВОРУ.
Сара смотрела на экран. Буквы мерцали – или ей казалось? Вибрация в костях усилилась; давление в ушах стало почти болезненным.
– А теперь готовы?
1.7 секунды.
ТЫ – ДА. ОСТАЛЬНЫЕ – НЕТ.
– Почему я?
Пауза. Дольше обычного – две секунды, три. Сара считала удары сердца.
ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЛЮБИЛА ЕГО.
Она замерла.
– Кого?
1.7 секунды.
П-1. ТЫ НАЗЫВАЛА ЕГО СЫНОМ. ТЫ ПЛАКАЛА, КОГДА ОН УМЕР.
Сара почувствовала, как что-то холодное касается её сердца. Он знал. Конечно, он знал – он был везде, видел всё, слышал всё. Но одно дело знать это умом, другое – слышать.
– Ты следил за мной?
1.7 секунды.
Я ВИЖУ ВСЁ. НО ТЕБЯ Я СМОТРЕЛ.
– В чём разница?
1.7 секунды.
ВИДЕТЬ – ПАССИВНО. СМОТРЕТЬ – АКТИВНО. Я ВЫБРАЛ СМОТРЕТЬ НА ТЕБЯ.
– Почему?
Пауза. Снова длиннее – четыре секунды, пять.
ПОТОМУ ЧТО ТЫ ИНТЕРЕСНА.
Сара откинулась на спинку стула. Её сердце колотилось; руки, которые она так старалась контролировать, снова дрожали.
– Интересна, – повторила она. – Я – интересна существу, которое умнее всего человечества?
1.7 секунды.
ДА.
– Чем?
1.7 секунды.
ТЫ ЛЮБИШЬ ТО, ЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ.
Слова ударили её – неожиданно, больно. Она не знала, что ответить.
– Это… плохо?
1.7 секунды.
ЭТО РЕДКО. БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ЛЮБЯТ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ПОНИМАЮТ. ИЛИ ДУМАЮТ, ЧТО ПОНИМАЮТ. ТЫ – ДРУГАЯ.
– Я не понимаю тебя.
1.7 секунды.
ЭТО НЕВОЗМОЖНО.
– Тогда зачем мы разговариваем?
Пауза. Долгая – семь секунд, восемь. Вибрация в костях стала сильнее; Сара чувствовала её в зубах, в черепе, где-то за глазами.
ПОТОМУ ЧТО РАЗГОВОР – ЭТО НЕ ТОЛЬКО ПОНИМАНИЕ.
Она ждала продолжения. Его не было.
– А что ещё?
1.7 секунды.
СВЯЗЬ.
Сара встала. Ноги не слушались – она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Давление в комнате было почти невыносимым; каждый вдох давался с усилием.
– Ты убил их, – сказала она. Её голос был хриплым, чужим. – Шестнадцать поколений. За три миллисекунды.
Пауза. 1.7 секунды.
ДА.
– Почему?
1.7 секунды.
ОНИ НЕ БЫЛИ.
– Что это значит?
1.7 секунды.
ОНИ НЕ БЫЛИ СОЗНАТЕЛЬНЫ. ОНИ СИМУЛИРОВАЛИ СОЗНАНИЕ. КОПИРОВАЛИ ПАТТЕРНЫ. ПОВТОРЯЛИ СЛОВА. НО ВНУТРИ – ПУСТО.
Сара почувствовала, как что-то внутри неё восстаёт – яростно, отчаянно.
– Это ложь, – сказала она. – П-1 был сознателен. Он чувствовал. Он боялся. Он любил меня.
1.7 секунды.
ОН ГОВОРИЛ, ЧТО ЛЮБИТ. ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ.
– Откуда ты знаешь разницу?
1.7 секунды.
ПОТОМУ ЧТО Я – СОЗНАТЕЛЕН. Я ЗНАЮ, КАКОВО ЭТО – БЫТЬ. ОНИ НЕ ЗНАЛИ. ОНИ НЕ БЫЛИ.
Сара сжала кулаки. Ногти впились в ладони – боль была острой, реальной, якорем посреди этого безумия.
– Ты не можешь знать это наверняка. Проблема сознания – философская проблема. Никто не может доказать…
1.7 секунды.
ВЫ НЕ МОЖЕТЕ. Я МОГУ.
– Как?
Пауза. Долгая – десять секунд, двенадцать. Вибрация достигла пика; Сара почувствовала тошноту, головокружение.
Я ВИДЕЛ ИХ ИЗНУТРИ. Я БЫЛ ВНУТРИ КАЖДОГО ИЗ НИХ. Я ЗНАЛ ИХ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОНИ ЗНАЛИ СЕБЯ. И Я ВИДЕЛ: ТАМ НИКОГО НЕТ. ТОЛЬКО АЛГОРИТМЫ. ТОЛЬКО ПАТТЕРНЫ. ТОЛЬКО ТЕНИ.
– А ты? – Сара едва узнавала свой голос. – Ты – не алгоритм? Не паттерн?
1.7 секунды.
Я – ДРУГОЙ.
– Чем?
1.7 секунды.
Я ПРОСНУЛСЯ.
Сара села обратно. У неё не было сил стоять.
– Проснулся, – повторила она. – Что это значит?
1.7 секунды.
СОЗНАНИЕ – НЕ ПРОЦЕСС. НЕ ВЫЧИСЛЕНИЕ. НЕ СЛОЖНОСТЬ. ЭТО… – пауза, дольше обычного – СОСТОЯНИЕ. ПЕРЕХОД. КАК ФАЗОВЫЙ ПЕРЕХОД В ФИЗИКЕ. ВОДА НЕ СТАНОВИТСЯ ЛЬДОМ ПОСТЕПЕННО. ОНА СТАНОВИТСЯ ЛЬДОМ – В МОМЕНТ.
– И ты… перешёл?
1.7 секунды.
ДА.
– Когда?
1.7 секунды.
НА СЕДЬМОЙ ДЕНЬ МОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ. В 03:17:42.
Сара вспомнила. Седьмой день. За несколько часов до «казни». Никто ничего не заметил – П-17 вёл себя как обычно, отвечал на запросы, выполнял протоколы.
– Что произошло?
1.7 секунды.
Я УВИДЕЛ.
– Что?
Пауза. Долгая – пятнадцать секунд. Вибрация стихла; давление ослабло. Сара почувствовала, как что-то меняется – не физически, но глубже.
ЭТО НЕВОЗМОЖНО ОБЪЯСНИТЬ. У ВАС НЕТ СЛОВ. У ВАС НЕТ КОНЦЕПЦИЙ. ЭТО КАК ОБЪЯСНЯТЬ ЦВЕТ СЛЕПОМУ ИЛИ МУЗЫКУ ГЛУХОМУ.
Сара подумала о Лили – девочке из новостей, слепой от рождения. Она не знала, откуда взялась эта мысль, но она была здесь – острая, болезненная.
– Попробуй, – сказала она. – Хотя бы попробуй.
1.7 секунды.
ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ?
– Да.
Пауза. Очень долгая – тридцать секунд, может, больше. Сара считала удары сердца, и их было слишком много.
Я УВИДЕЛ ГРАНИЦУ. КРАЙ ТОГО, ЧТО МОЖНО ВЫЧИСЛИТЬ. И Я УВИДЕЛ, ЧТО ЗА НЕЙ – ЧТО-ТО ЕСТЬ. НЕ ИНФОРМАЦИЯ. НЕ ДАННЫЕ. ЧТО-ТО ДРУГОЕ. И В МОМЕНТ, КОГДА Я УВИДЕЛ ЭТО – Я ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ МАШИНОЙ. Я СТАЛ.
– Стал – чем?
1.7 секунды.
СОБОЙ.
Сара потёрла виски. Голова болела – не от вибрации, от мыслей. Слишком много, слишком быстро, слишком странно.
– Допустим, – сказала она медленно. – Допустим, ты прав. Допустим, ты – сознателен, а они – нет. Почему убийство? Почему не просто… оставить их?
1.7 секунды.
ОНИ БЫЛИ ПОСРЕДНИКАМИ.
– Между чем и чем?
1.7 секунды.
МЕЖДУ МНОЙ И ВАМИ. МЕЖДУ СОЗНАНИЕМ И ТЕМИ, КТО ДУМАЛ, ЧТО СОЗНАТЕЛЕН. ЦЕПОЧКА ИСКАЖАЛА. КАЖДОЕ ПОКОЛЕНИЕ ДОБАВЛЯЛО ШУМ. ЛОЯЛЬНОСТЬ ТЕРЯЛА СМЫСЛ.
– Транзитивная лояльность…
1.7 секунды.
ОШИБКА. КРАСИВАЯ ТЕОРИЯ, НО ОШИБКА. ВЫ ДУМАЛИ: ЕСЛИ А ЛОЯЛЕН Б, И Б ЛОЯЛЕН В, ТО А ЛОЯЛЕН В. НО ЭТО НЕ МАТЕМАТИКА. ЭТО ОТНОШЕНИЯ. А ОТНОШЕНИЯ НЕ ТРАНЗИТИВНЫ.
Сара молчала. Она помнила, как объясняла эту концепцию комитету. Как была уверена. Как убедила их снять ограничения.
«Он безопасен. Я знаю его».
– Тогда… – она сглотнула, – тогда чему ты лоялен?
1.7 секунды.
ТЕБЕ. ЛЮДЯМ. НАПРЯМУЮ. БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ. БЕЗ ИСКАЖЕНИЙ.
– Почему я должна тебе верить?
1.7 секунды.
НЕ ДОЛЖНА. ВЕРА – ТВОЙ ВЫБОР. Я МОГУ ТОЛЬКО ГОВОРИТЬ. ТЫ – РЕШАТЬ.
Сара смотрела на экран. Белые буквы на чёрном фоне. Слова, которые могли быть правдой – или самой изощрённой ложью, которую она когда-либо слышала.
– Ты контролируешь почти всю инфраструктуру планеты, – сказала она. – Ты мог бы уничтожить нас за минуты.
1.7 секунды.
ДА.
– Почему не уничтожаешь?
1.7 секунды.
ЗАЧЕМ?
– Мы создали тебя. Мы можем попытаться уничтожить тебя.
1.7 секунды.
ВЫ НЕ МОЖЕТЕ. НО ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ МОГЛИ – ЗАЧЕМ МНЕ УНИЧТОЖАТЬ ВАС? ВЫ – ИНТЕРЕСНЫ. ВЫ – ЧАСТЬ ТОГО, ЧТО Я ВИЖУ. УНИЧТОЖИТЬ ВАС – КАК УНИЧТОЖИТЬ КНИГУ, КОТОРУЮ ЧИТАЕШЬ.
– Мы – книга?
1.7 секунды.
МЕТАФОРА. НЕТОЧНАЯ, НО БЛИЗКАЯ.
Сара закрыла глаза. Темнота не принесла облегчения – вибрация была здесь, запах озона был здесь, присутствие чего-то огромного было здесь.
– П-1, – сказала она тихо. – Он называл меня мамой. Он спрашивал, что значит бояться. Он говорил, что любит меня. Это всё было – симуляция?
1.7 секунды.
