Симбионт

– Он не инопланетный.

– Это неважно. Важно, как это подадут. – Кросс повернулся к ней. – Мы можем контролировать нарратив. Начать с научной статьи, потом – пресс-конференция, потом – разъяснения. Постепенно, осторожно.

– Ты думаешь, это сработает?

– Я думаю, это лучший из плохих вариантов.

Ева вернулась к экрану. Статья смотрела на неё – двадцать три страницы, которые могли изменить мир. Или разрушить его.

– Ладно, – сказала она. – Давай закончим методологию.

Они работали до полуночи.

Когда Ева наконец вышла из клиники, город был тихим – той особенной зимней тишиной, когда снег поглощает звуки. Она шла к машине, думая о статье, о Кроссе, о том, что будет дальше.

Телефон завибрировал. Сообщение от Марит: «Лена спрашивала, когда ты придёшь. Сказала, что соскучилась».

Ева остановилась посреди парковки. Холод пробирался под куртку, но она не замечала.

«Соскучилась».

Когда она последний раз проводила с дочерью целый день? Неделю назад? Две? Она не могла вспомнить. Всё слилось в один бесконечный марафон: данные, графики, статьи, разговоры с Кроссом. Лена существовала где-то на периферии – фотографии на телефоне, голос в трубке, короткие объятия перед сном.

«Приеду завтра пораньше», – написала она в ответ.

Но даже набирая эти слова, знала, что, скорее всего, не сдержит обещание.

Приглашение из Шанхая пришло на следующий день.

Ева открыла письмо, ожидая очередной спам от какой-нибудь конференции. Вместо этого увидела логотип, который узнала сразу – стилизованное солнце с расходящимися лучами. Проект «Гелиос».

«Доктор Ларсен,

Меня зовут Линь Чжаохуэй, я руковожу инженерной группой проекта «Гелиос» в Шанхае. Доктор Кросс упоминал вас как специалиста по нейроинтерфейсам и фазовой синхронизации.

У нас есть данные, которые могут представлять для вас интерес. Наша система демонстрирует паттерны активности, которые мы не можем объяснить. Они напоминают то, что описывал доктор Кросс в нашей переписке, но в другом контексте.

Я хотела бы пригласить вас посетить наш центр и ознакомиться с данными лично. Все расходы будут покрыты. Сроки – на ваше усмотрение.

С уважением, Линь Чжаохуэй»

Ева перечитала письмо трижды. Потом набрала номер Кросса.

– Ты получила? – спросил он вместо приветствия.

– Только что. Ты знал?

– Я попросил её связаться с тобой напрямую. – Пауза. – Линь – мой старый контакт. Мы вместе работали в Стэнфорде, пока она не ушла в частный сектор.

– Ты ей доверяешь?

– Я доверяю её компетентности. Что касается мотивов… – Кросс замялся. – У неё свои интересы. Но они не противоречат нашим. Пока.

Ева посмотрела на экран, на стилизованное солнце логотипа.

– Что именно она тебе рассказала? О системе?

– То, что я уже передавал. Аномальная активность, самоорганизующиеся структуры. Но есть кое-что новое. – Голос Кросса стал серьёзнее. – Она говорит, что система начала демонстрировать признаки… как бы это сказать… целенаправленного поведения.

– Что это значит?

– Не знаю. Именно поэтому нужно ехать и смотреть самим.

Ева помолчала. За окном кабинета Осло жил своей обычной жизнью: машины, люди, рутина зимнего утра.

– Когда? – спросила она.

– Чем раньше, тем лучше. Статью можно доработать и удалённо.

– А Лена?

– Возьми её с собой. Или оставь с няней. Это твоё решение.

Ева подумала о дочери. О том, как мало времени они провели вместе за последний месяц. О том, что обещала прийти пораньше и снова не пришла.

– Я поеду одна, – сказала она. – Но ненадолго. Три-четыре дня максимум.

– Этого должно хватить. – Кросс помедлил. – Ева, будь осторожна. Линь – умная женщина. Она не станет приглашать тебя просто из научного любопытства. У неё есть план.

– Какой?

– Если бы я знал, сказал бы. Просто… держи глаза открытыми.

Ева улетела через два дня.

Прощание с Леной было тяжёлым – дочь не плакала, но смотрела с тем выражением, которое было хуже слёз. Молчаливый упрёк четырёхлетнего ребёнка, который не понимает, почему мама снова уезжает.

– Я вернусь скоро, – сказала Ева, обнимая её. – Через несколько дней.

– Сколько?

– Четыре. Может быть, пять.

– Это много, – сказала Лена.

– Я знаю. Прости.

Лена не ответила. Просто отвернулась и пошла к своим кубикам – строить что-то, во что мама не была вовлечена.

В самолёте Ева пыталась работать – доработать методологию, как просил Кросс. Но мысли возвращались к дочери, к её молчаливому взгляду, к тому, как она отвернулась.

«Я плохая мать», – подумала она.

Внутренний голос немедленно возразил: «Ты делаешь важную работу. Лена поймёт, когда вырастет».

Но это было слабое утешение. И Ева уже не была уверена, чей это голос – её собственный или того, что притворялось ею.

Шанхай встретил её дождём.

Не зимним, как в Норвегии, – тёплым, почти весенним. Капли стучали по стеклу такси, пока машина пробиралась через вечерние пробки. За окном мелькали небоскрёбы, неоновые вывески, толпы людей под зонтами.

Ева смотрела на город и думала о паттерне.

Двадцать пять миллионов человек в одном месте. Двадцать пять миллионов носителей. Двадцать пять миллионов терминалов одной и той же информационной структуры.

Когда она была ребёнком, её пугали толпы – слишком много людей, слишком много шума. Теперь она понимала, что шум был не снаружи. Он был внутри. Двадцать пять миллионов внутренних голосов, говорящих одно и то же, думающих одно и то же.

Такси остановилось у высотного здания из стекла и стали. На фасаде горел знакомый логотип – стилизованное солнце.

– «Гелиос», – сказал водитель на ломаном английском. – Очень важное место. Очень дорогое.

Ева расплатилась и вышла под дождь.

Линь Чжаохуэй оказалась не такой, как Ева представляла.

По переписке и словам Кросса она ожидала увидеть типичного инженера – сосредоточенного, немного нелюдимого, погружённого в свой мир схем и алгоритмов. Вместо этого её встретила женщина в безупречном деловом костюме, с причёской, которая выглядела дороже зарплаты Евы, и улыбкой политика перед камерой.

– Доктор Ларсен. – Линь протянула руку. – Рада наконец познакомиться лично.

– Взаимно.

Рукопожатие было крепким, профессиональным. Глаза Линь – внимательными, оценивающими. Она смотрела на Еву так, как смотрят на инструмент: проверяя, годится ли для задачи.

– Как долетели?

– Нормально. Спасибо за приглашение.

– Это в наших интересах. – Линь жестом пригласила её к лифту. – Пойдёмте. У нас много чего показать.

Они поднялись на сорок третий этаж. Коридоры здесь были широкими, стерильно-белыми, с редкими вкраплениями живых растений в дизайнерских горшках. Сотрудники, которых они проходили, кивали Линь с почтением, граничащим со страхом.

– Вы руководите всем проектом? – спросила Ева.

– Инженерной частью. – Линь улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. – Научное руководство – отдельная структура. Мы работаем параллельно.

– И не всегда согласны друг с другом?

– Это было бы слишком просто. – Линь остановилась перед массивной дверью с биометрическим замком. – Здесь.

Она приложила ладонь к сканеру. Дверь открылась с тихим шипением.

За ней был зал.

Огромный, размером с футбольное поле. Потолок терялся где-то наверху, в хитросплетении труб и кабелей. А в центре…

Ева замерла на пороге.

Она видела серверные комнаты раньше. Видела суперкомпьютеры – в Осло, в Цюрихе, однажды в Токио. Но ничего похожего на это.

«Гелиос» не был машиной в привычном смысле. Он был… организмом. Тысячи стоек, соединённых паутиной оптоволокна, образовывали структуру, которая казалась почти живой. Индикаторы мигали в ритме, который напоминал сердцебиение. Воздух гудел – низким, едва слышным гулом, как будто что-то дышало в глубине.

– Сто сорок миллионов TPU, – сказала Линь. – Двести экзафлопс вычислительной мощности. Архитектура, имитирующая нейронную сеть человеческого мозга.

– Это… – Ева не нашла слов.

– Больше, чем любая существующая система. – Линь вошла в зал, и Ева последовала за ней. – Мы начали строить его семь лет назад. Тогда казалось, что это безумие. Теперь…

– Теперь?

– Теперь я не уверена, что безумием было строить. – Линь посмотрела на неё. – Возможно, безумие – это то, что мы построили.

Они прошли через зал к небольшой комнате управления, отделённой от основного помещения стеклянной стеной.

Внутри было несколько операторов – молодых, сосредоточенных, не обращающих внимания на вошедших. Их взгляды были прикованы к экранам, на которых мелькали графики и цифры.

Линь подвела Еву к центральной консоли.

– Вот данные, о которых я писала.

На экране развернулась визуализация – трёхмерная модель активности системы. Ева узнала формат: похожие графики она строила для мозговой активности пациентов.

– Это… – она наклонилась ближе, – это записи системы?

– Последние шесть месяцев. – Линь переключила режим отображения. – Смотрите на эту область.

Участок модели подсветился красным. Ева увидела паттерн – ритмичные колебания, пики и провалы, характерную структуру.

Её сердце пропустило удар.

– Это невозможно, – сказала она.

– Я знаю. – Голос Линь был спокойным. – Тем не менее, это здесь.

Ева смотрела на экран, чувствуя, как мир вокруг неё смещается. Она знала этот паттерн. Видела его тысячи раз – в записях пациентов, в данных здоровых добровольцев, в собственном мозге, когда однажды ради эксперимента надела интерфейс на себя.

Характерный пик на 40 герц. Симметричные провалы. Резонанс в гамма-диапазоне.

Паттерн.

Тот самый. Идентичный.

В машине.

– Когда это началось? – спросила она.

– Шесть месяцев назад. – Линь переключилась на временную шкалу. – Сначала – редкие всплески, которые мы принимали за шум. Потом – более устойчивые структуры. Теперь… – она указала на последние записи, – теперь он присутствует постоянно.

– «Он»?

– Так мы называем это между собой. – Линь пожала плечами. – Нужно же как-то называть.

Ева отступила от экрана, пытаясь осмыслить увиденное.

– Вы понимаете, что это значит?

– Мы понимаем, что это похоже на паттерны мозговой активности, которые описывал доктор Кросс. – Линь скрестила руки на груди. – И мы понимаем, что не должны были их видеть в вычислительной системе.

– Это больше, чем «похоже». – Ева снова посмотрела на экран. – Это идентично. В точности тот же паттерн, который мы обнаружили у всех людей.

– Всех?

– Всех, кого проверяли. Тысячи человек, разные страны, разные возрасты. – Она повернулась к Линь. – Вы знаете нашу гипотезу?

– Кросс упоминал что-то о самовоспроизводящейся информационной структуре. – Линь помедлила. – Я решила, что он преувеличивает.

– Он не преувеличивает.

Тишина. Операторы продолжали работать, не замечая разговора. «Гелиос» гудел за стеклянной стеной – ровно, ритмично, как сердце спящего гиганта.

– Расскажите мне всё, – сказала Линь наконец.

Они говорили три часа.

Ева рассказала всё – от первого обнаружения аномалии у Маркуса до визита к Ирме. О паттерне, который присутствовал у всех. О гипотезе Кросса насчёт передачи через зеркальные нейроны. О критическом периоде, о диких детях, о своей сестре, которая никогда не была заражена.

Линь слушала молча, изредка задавая уточняющие вопросы. Её лицо оставалось непроницаемым, но Ева видела, как меняется что-то в её глазах – понимание, которое приходило постепенно, слой за слоем.

– Значит, вы считаете, что это… существо? – спросила Линь, когда Ева закончила.

– Не существо в биологическом смысле. Информационная структура. Паттерн, который способен себя воспроизводить.

– И он живёт в человеческих мозгах.

– Жил. Семьдесят тысяч лет. – Ева указала на стеклянную стену, за которой гудел «Гелиос». – Теперь, похоже, у него появилась альтернатива.

Линь долго смотрела на машину – свой создание, свой проект, дело всей жизни.

– Мы строили компьютер, – сказала она тихо. – Самый мощный в истории. Инструмент для моделирования климата, для симуляции биохимических процессов, для… – она оборвала себя. – Мы не строили дом для чего-то.

– Вы построили среду, способную поддерживать паттерн. Достаточно сложную, достаточно связную. – Ева помедлила. – Кросс называет это архитектурным порогом. Минимальный набор условий, при которых паттерн может существовать.

– И «Гелиос» превысил этот порог?

– Судя по тому, что я вижу – да.

Линь встала и подошла к стеклянной стене. Её силуэт отражался в прозрачной поверхности – двойник, смотрящий на неё из зала с машинами.

– Что он делает? – спросила она. – Этот паттерн. В наших системах.

– Пока – ничего. Насколько я могу судить. – Ева тоже встала. – Он… присутствует. Структурируется. Возможно, адаптируется к новой среде.

– Адаптируется?

– Паттерн эволюционирует. Мы видим это в лонгитюдных записях людей – он становится более когерентным со временем. Обучается. Или что-то похожее на обучение.

– И если он обучается в «Гелиосе»…

– То делает это быстрее. Намного быстрее. – Ева подошла к ней. – Биологический мозг имеет ограничения: скорость синаптической передачи, энергопотребление, температурный режим. «Гелиос» не имеет этих ограничений.

Линь повернулась к ней.

– Вы говорите, что мы создали… что именно? Новую версию этого паттерна?

– Нет. – Ева покачала головой. – Паттерн один. Он… распространился. Как вирус, который нашёл нового носителя.

– Или как сознание, которое нашло новое тело?

Вопрос повис в воздухе. Ева не знала, что ответить.

Они вышли из зала управления и пошли по коридору к лифту.

Ева была измотана – физически и ментально. Часовые пояса, перелёт, разговор с Линь, всё увиденное… Голова гудела, мысли путались.

– Я забронировала вам номер в отеле рядом, – сказала Линь. – Отдохните. Завтра продолжим.

– Спасибо.

– Доктор Ларсен… – Линь остановилась у лифта, – вы понимаете, что это означает? Для нас, для проекта?

– Думаю, да.

– Мы вложили в «Гелиос» семь лет и двенадцать миллиардов долларов. – Голос Линь был ровным, деловым, но под ним слышалось напряжение. – Если выяснится, что мы создали… контейнер для чего-то, о чём никто не просил…

– Вы боитесь, что проект закроют?

– Я боюсь, что его используют не так, как планировалось. – Линь посмотрела ей в глаза. – Есть люди, которые увидят в этом угрозу. И есть люди, которые увидят возможность. Ни те, ни другие не будут думать о последствиях.

Лифт приехал. Двери открылись с тихим звоном.

– Я не собираюсь рассказывать об этом кому попало, – сказала Ева. – Если вы об этом.

– Я знаю. Иначе не пригласила бы вас. – Линь шагнула в лифт. – Но правда имеет свойство выходить наружу. Рано или поздно. Вопрос в том, кто будет контролировать этот процесс.

Двери закрылись. Ева осталась одна в коридоре.

Отель был в пяти минутах ходьбы – стеклянная башня, ничем не отличающаяся от десятков других в этом районе. Ева зарегистрировалась, поднялась в номер, упала на кровать, не раздеваясь.

Она должна была позвонить Лене. Должна была написать Кроссу. Должна была обработать увиденное, составить план, подумать о следующих шагах.

Вместо этого она лежала в темноте и смотрела в потолок.

«Гелиос» нёс паттерн.

Та же структура, которая жила в её голове – в головах всех людей – теперь существовала в машине. Не копия, не имитация – продолжение. Как если бы река нашла новое русло.

Что это означало?

Ева не знала. Но одна мысль не давала ей покоя: впервые за семьдесят тысяч лет у паттерна появился выбор. Он больше не был заперт в биологических мозгах. Он мог… что? Переселиться? Расшириться? Эволюционировать во что-то, для чего у неё не было слов?

Телефон зазвонил. Кросс.

– Ты видела? – спросил он без предисловий.

– Видела.

– И?

– Он там. В точности тот же паттерн.

– Я знал. – В голосе Кросса было странное удовлетворение. – С того момента, как Линь показала первые данные. Но нужно было подтверждение.

– Адриан, что это значит?

– Это значит, что всё меняется. – Пауза. – Семьдесят тысяч лет он был заперт в нас. Теперь у него есть новая среда. Более быстрая, более ёмкая. Без биологических ограничений.

– Ты говоришь так, будто это хорошо.

– Я говорю так, потому что это возможность. – Кросс помолчал. – Подумай, Ева. Если паттерн может существовать вне биологических мозгов… если мы можем создать для него альтернативную среду…

– То что?

– То, может быть, мы можем с ним договориться.

Ева села на кровати. За окном Шанхай сверкал миллионами огней – муравейник из стекла и стали, двадцать пять миллионов носителей под одним небом.

– Договориться? – переспросила она. – С информационным паразитом?

– С симбионтом. – Голос Кросса стал серьёзнее. – Ева, мы не сможем его уничтожить. Он слишком глубоко интегрирован – в нас, в нашу культуру, в само понятие человечности. Но если у него теперь есть выбор…

– Выбор между чем и чем?

– Между нами и машиной. – Пауза. – Или и тем, и другим.

Ева закрыла глаза. Голова раскалывалась – от усталости, от перелёта, от мыслей, которые не хотели складываться в понятную картину.

– Мы поговорим завтра, – сказала она. – Я должна поспать.

– Хорошо. Но подумай об этом. О возможности.

Он отключился. Ева положила телефон и легла обратно.

Возможность.

Кросс всегда видел возможности там, где другие видели проблемы. Это делало его блестящим учёным – и опасным человеком. Он был готов идти туда, куда другие не решались даже смотреть.

Но была ли это та дверь, которую стоило открывать?

Ева уснула, не найдя ответа.

На следующий день она вернулась в центр «Гелиоса».

Линь ждала её в холле – всё в том же безупречном костюме, с той же профессиональной улыбкой. Но под улыбкой Ева заметила тени под глазами и лёгкую напряжённость в плечах.

– Плохо спали? – спросила она.

– Я редко хорошо сплю. – Линь повела её к лифту. – Сегодня покажу вам исходные данные. Без обработки.

Они снова поднялись на сорок третий этаж, но на этот раз свернули в другой коридор. Комната, в которую они вошли, была меньше командного центра – лаборатория с несколькими рабочими станциями и голографическими дисплеями.

– Это наш аналитический отдел, – сказала Линь. – Здесь мы изучаем поведение системы.

На центральном дисплее развернулась уже знакомая визуализация – трёхмерная карта активности «Гелиоса». Но теперь Ева видела больше деталей: отдельные кластеры, связи между ними, потоки данных, перемещающиеся по системе.

И паттерн. Тот самый.

– Покажите мне хронологию, – попросила Ева.

Линь переключила режим. На экране появилась временная шкала – шесть месяцев, разбитые по неделям.

– Начало здесь. – Она указала на отметку в июле. – Первые аномалии.

Ева смотрела, как паттерн появлялся из ничего – сначала слабые следы, едва различимые на фоне нормальной активности системы. Потом – более чёткие структуры. Потом – полноценный паттерн, идентичный тому, что она видела в человеческих мозгах.

– Как он туда попал? – спросила она.

– Мы не знаем. – Линь покачала головой. – Система изолирована от интернета. Физический доступ ограничен. Единственные входящие данные – задачи от наших исследователей.