Последний свидетель

«…приказ допускает полное уничтожение объекта.»

Допускает. Не предписывает.

Значит – решение за ней.

Чень сложила приказ. Убрала в нагрудный карман. Застегнула.

За час до отделения Парра доложил о готовности систем жизнеобеспечения.

– Аварийный режим, мэм. Рециркуляция – тридцать процентов мощности. Отопление – отключаю полностью. Освещение – аварийное, красные диоды. Горячая вода – нет. Пищевые нагреватели – нет. Температура начнёт падать сразу после отключения двигателя. Прогноз: плюс четырнадцать через час, плюс десять через три часа, плюс четыре – через семь-восемь часов. Дальше стабилизируется на четырёх-пяти – теплоизоляция корпуса и тепло тел удержат.

– Четыре градуса, – повторила Чень.

– Так точно. Рекомендую: спальные мешки, дополнительные слои одежды, физическая активность по расписанию. Без отопления – обморожения начнутся через четыре-пять часов незащищённого контакта с переборками.

– Понял, старшина. Оповестите экипаж.

– Есть.

Парра ушёл. Чень посмотрела на термометр на переборке: двадцать два градуса. Стандарт для кораблей Ковчега – на шесть градусов теплее, чем на кораблях Мандата. Маленькая роскошь, которая через два часа станет воспоминанием.

За тридцать минут до отделения – последний сеанс связи. Чень зашла в шифровальную рубку – закуток два на два метра с терминалом и глушилкой – и отправила подтверждение адмиралу Хэ: «Приказ получен. Приступаю к выполнению. Время отделения – 18:00 бортового. Чень.» Сорок два символа. Последние слова, которые «Надежда Тяньцзиня» скажет кому-либо за пределами собственного корпуса в течение одиннадцати дней.

Ответ – не придёт. Задержка связи с флагманом «Метели» – два часа. К моменту получения ответа «Надежда» будет в дрейфе, с выключенным приёмником. Одностороннее сообщение. Монолог в пустоту.

За десять минут – Чень на мостике. Фелл – на навигации. Рулевой Сунь – на штурвале, хотя «штурвал» – преувеличение: панель управления маневровыми двигателями, которая через десять минут станет бесполезной. Связист Дин – на своём месте, наушники на голове, руки на клавиатуре – в последний раз.

– Дин, – сказала Чень. – Статус.

– Последнее подтверждение отправлено, мэм. Эфир – чист на всех частотах. Ближайший контакт – «Метель», два часа задержки. Второй контакт – стандартный шум Седны. Никаких аномалий.

– Хорошо. Через две минуты – отключайте передатчик. Приёмник – в пассивный режим, запись без оповещения.

– Есть.

Чень повернулась к Феллу.

– Навигация.

– Траектория подтверждена. Точка отделения – через четыре минуты. Отклонение – ноль.

– Двигатели.

Парра – по внутренней связи из машинного отделения:

– Реактор готов к переводу в дежурный режим. Двигатели – готовы к отключению по команде. Системы жизнеобеспечения – аварийный режим, ожидаю подтверждения.

– Подтверждаю, – сказала Чень. – Перевод при отключении двигателей.

– Есть.

Четыре минуты. Чень стояла в центре мостика – стоять можно было только в одном месте, между креслом капитана и навигационной консолью, – и слушала корабль. Гул двигателя – ровный, низкий, как нота, которая звучит так долго, что перестаёшь её замечать. Только сейчас, зная, что через четыре минуты она прекратится, Чень слышала её по-настоящему. Двигатель – сердцебиение корабля. Через четыре минуты сердце остановится.

Три минуты.

– Экипаж – по отсекам, – приказала Чень по общей связи. – Закрепиться. Переход к невесомости через три минуты.

Две минуты.

Фелл повернулся к ней. Впервые за весь день – выражение на лице. Не страх – не то, в чём можно было упрекнуть. Ожидание. Как у человека, который стоит на краю бассейна и знает, что вода холодная, но прыгать всё равно нужно.

– Капитан, – сказал он. – По вашей команде.

Одна минута.

Чень положила руку на поручень над головой. Когда тяга исчезнет – поручень станет единственной связью с «верхом» и «низом». Пальцы сжались. Металл – тёплый.

– Двигатели – стоп, – сказала Чень.

Парра из машинного:

– Двигатели – стоп. Выполняю.

Гул начал стихать. Не сразу – постепенно, как звук удаляющегося поезда, как голос, который уходит в коридор, как – нет. Не «как». Чень запретила себе метафоры. Двигатель снижал тягу по регламентной кривой: от половины g до нуля за девяносто секунд. С каждой секундой пол становился менее надёжным. Тело легчало. Внутренности начали медленный, тошнотворный подъём – желудок, кишечник, лёгкие, – всё, что привыкло к «вниз», теряло ориентир.

Семьдесят секунд. Гул – тише. Вибрация – слабее. Пальцы на поручне – крепче.

Пятьдесят секунд. Чень чувствовала, как ботинки теряют контакт с палубой. Магнитные подошвы ещё держали, но вес уходил, и каждый шаг стал бы прыжком.

Тридцать секунд. Гул – почти неслышный. Шёпот. Кто-то на мостике шумно сглотнул – звук, который в нормальных условиях остался бы незаметным, здесь прозвучал как удар.

Десять секунд.

Пять.

Тишина.

Не абсолютная – абсолютной тишины на корабле не бывает. Рециркуляция на тридцати процентах давала тонкий, почти неслышный шелест. Где-то щёлкнул клапан. Кто-то выдохнул.

Но двигатель – замолчал.

Чень висела на поручне. Ноги – в сантиметре от палубы, магнитные ботинки тянули вниз, но не тело – тело хотело быть везде и нигде. Невесомость навалилась, как тошнота: не мгновенно, а волной, поднимающейся из живота к горлу. Чень сглотнула. Привыкнешь. Через час – привыкнешь. Через день – перестанешь замечать. Через одиннадцать дней – забудешь, каково это, когда «вниз» существует.

– Двигатели – отключены, – доложил Парра. Его голос из динамика внутренней связи звучал странно без фоновой вибрации двигателя – голый, незащищённый. – Реактор – дежурный режим. Жизнеобеспечение – аварийное. Температура на мостике – двадцать один.

Двадцать один. Через час – четырнадцать. Через три – десять. Через семь – четыре.

– Дин, – сказала Чень. – Передатчик.

– Отключаю, мэм.

Щелчок. Негромкий, механический – реле, разрывающее цепь. Передатчик мёртв. «Надежда Тяньцзиня» перестала существовать для вселенной. Ни сигнала, ни тепла, ни света. Тридцать четыре человека в металлической коробке, летящей по инерции через пустоту, – невидимые, неслышимые, несуществующие.

– Фелл, – сказала Чень. – Начальные параметры.

– Курс – подтверждён. Скорость – двадцать три и четыре десятых километра в секунду. Отклонение – ноль. Время до прибытия – одиннадцать суток четырнадцать часов. – Пауза. – Мы на траектории, капитан.

– Хорошо. – Чень отпустила поручень. Тело поплыло, и она позволила ему – на секунду, не больше, – прежде чем ухватилась за спинку кресла и подтянулась в ложемент. Ремни – привычным движением. Щелчок, щелчок, щелчок. Три точки фиксации. – Первая вахта – моя. Фелл – подмените через четыре часа. Остальные – по отсекам. Отдыхайте. Завтра будет длинный день.

Люди начали уходить с мостика. Медленно – в невесомости каждое движение требовало контакта с поверхностью: поручень, стена, выступ. Чень смотрела, как они плывут к двери – неуклюже, как новорождённые, заново учащиеся двигаться в мире, где нет «вниз».

Фелл задержался у выхода.

– Капитан, – сказал он. Тихо, чтобы только она слышала. – Одиннадцать дней – это много. Для экипажа. В темноте и холоде.

– Я знаю.

– Я хотел сказать… – Он осёкся. Первый помощник, который всегда знал, что сказать, – замолчал. Потом: – Экипаж выполнит задачу. Я в этом уверен.

Чень посмотрела на него. Фелл верил. Не в неё – в задачу. В математику: ресурсы конечны, ковчег – ошибка, приказ – логичен. Для него это было ясно, как траектория. Белая линия на чёрном фоне. Прямая.

– Спасибо, лейтенант, – сказала Чень. – Четыре часа. Отдыхайте.

Фелл ушёл. Мостик опустел.

Чень сидела в кресле, пристёгнутая ремнями, и слушала. Шелест рециркуляции – единственный звук, тонкий, как нить. Темнота – почти полная: она приказала перевести освещение в ночной режим, и красные аварийные диоды давали ровно столько света, чтобы не врезаться в переборку. Экраны приборов – выключены, кроме навигационного: тусклая белая точка «Надежды» на чёрном фоне, ползущая по белой линии.

Температура – девятнадцать. Уже чувствовалось – не холод ещё, но отсутствие тепла. Разница тонкая, но реальная: когда обогреватели работают, воздух несёт тепло к коже, окутывает, защищает. Когда обогреватели мертвы – воздух просто есть. Нейтральный. Индифферентный. И тело начинает отдавать тепло, медленно, неощутимо, как часы теряют время.

Чень подняла руку к нагрудному карману. Приказ – внутри. Бумага. Сургуч. Подпись.

Нейтрализовать.

Она опустила руку.

На навигационном экране – белая точка продолжала ползти. Одиннадцать суток. Четырнадцать часов. Впереди – ничего: пустота, холод, тьма. В конце – «Семя». Десять тысяч спящих. Четыре торпеды.

Корвет летел.

Время текло.

Температура падала.

Потом – звук. Не из рециркуляции, не из динамика, не из приборов. Из корпуса. Из самого металла – длинный, тягучий, стонущий скрип, как будто «Надежда Тяньцзиня» вздохнула. Термическое сжатие: без двигателя, без тепла реактора обшивка начала остывать неравномерно – внешний слой быстрее внутреннего – и металл сжимался, сопротивлялся, стонал.

Чень замерла. Скрип прошёл по корпусу от носа к корме – медленно, будто кто-то провёл ногтем по всей длине корабля. Потом – тишина. Потом – ещё один, короче, резче, как хруст кости.

Корабль привыкал к холоду.

Чень закрыла глаза. Красные отсветы диодов исчезли за веками, и темнота стала полной. Один вдох. Два. Пар – она не видела, но чувствовала: лёгкое влажное прикосновение к губам при выдохе, которого час назад не было.

Одиннадцать суток.

Четыре градуса.

Четыре торпеды.

И тишина – давящая, живая, заполненная скрипом остывающего металла, – тишина, которая будет расти и густеть с каждым часом, с каждым градусом, с каждым днём, пока не станет единственным, что осталось.

Глава 4: Варана

Поле обломков разрушенной станции Варана, 8 а.е. от Седны День 3. 15 дней до Битвы при Седне

Варана умерла двенадцать лет назад, но не упокоилась.

Рин увидела её на сенсорах за шесть часов до подхода – не как объект, а как шум. Инфракрасный диапазон превратился в кашу: тысячи источников тепла, слабых, рассеянных, перекрывающих друг друга. Обломки станции – от пылинок до стометровых секций жилых модулей – медленно вращались, сталкивались, разлетались, снова сталкивались. Каждое столкновение давало микровспышку тепла. Каждая секция, повёрнутая к далёкому Солнцу, нагревалась на полградуса больше теневой стороны. Каждый осколок отражал, поглощал, переизлучал – и весь этот хаос сливался на экране Рашида в мерцающее белое пятно.

– Я ослеп, – сказал Рашид. Не доклад – констатация, произнесённая тем тоном, каким другой человек сказал бы: «Я мёртв.» Пальцы метались по панели, переключая фильтры – инфракрасный, радиолокационный, оптический. Каждый давал свою версию хаоса. – Инфракрасный – шум, отношение сигнал-шум ниже единицы. Радар – множественные отражения, ИИ не может выделить цели. Оптический – вижу обломки, но за обломками – ничего. Мэм, я не могу найти конвой.

– Он там, – сказала Рин.

– Я знаю, что он там. Я не могу его видеть.

Рин посмотрела на тактический экран. Поле обломков Вараны занимало участок пространства примерно тридцать на двадцать километров – крошечное по космическим меркам, огромное по человеческим. Бывшая добывающая станция: триста человек персонала, три рудовоза, перерабатывающий комплекс. Двенадцать лет назад – авария реактора. Взрыв разнёс станцию на куски, и куски разлетелись, но недостаточно далеко, чтобы исчезнуть. Они остались – облако мёртвого металла, вращающееся вокруг общего центра масс, медленно расширяющееся, медленно остывающее. Кладбище, которое не позволяло себя похоронить.

И где-то внутри – конвой He-3. Четыре танкера, один фрегат эскорта Мандата – «Нарвал», – и два фрегата Ковчега, которые должны были перехватить конвой раньше Рин. Если не перехватили уже.

– Ли, – сказала Рин. – Дистанция до внешней границы поля.

– Четыреста двадцать километров, мэм. При текущей скорости – вход через сорок минут.

– Дельта-V.

– Шестьдесят процентов.

Шестьдесят. Три дня перехода от Седны сожгли сорок процентов топлива. Возврат с конвоем потребует ещё шесть – десять, в зависимости от маневрирования. Если она потратит больше двадцати двух процентов на бой, – не вернётся. Двадцать два процента на всё: на позиционирование, на уклонение, на стрельбу, на торможение, на буксировку. Двадцать два процента – и это при условии, что она победит.

– Камински, – сказала Рин. – Торпедный статус.

– Шесть торпед, все зелёные. – Камински чуть повернулся в ложементе, не отрывая глаз от оружейной панели. – Но, мэм, в поле обломков торпеды – почти бесполезны. Наведение по тепловой сигнатуре – невозможно, слишком много помех. Инерциальное – точность плюс-минус двести метров на дистанции десять километров. Это промах.

– Я знаю.

– ПРО у фрегатов – стандартная. В чистом пространстве перехват – шестьдесят-семьдесят процентов. Но в обломках всё меняется: их ПРО тоже ослеплена, лазеры будут срабатывать на ложные цели, каждый обломок…

– Камински.

– Мэм.

– Торпеды – в резерв. Мы их не тратим.

Тишина на мостике – секунда. Рашид перестал стучать по панели. Камински повернулся к ней полностью – глаза узкие, читающие.

– Мэм, если без торпед – против двух фрегатов у нас рейлганы и ПРО. У них – два рейлгана на каждом и по четыре торпеды. Суммарно – четыре рейлгана и восемь торпед против двух рейлганов и нуля торпед.

– Я умею считать, – ответила Рин. Тихо. – Но у нас есть то, чего у них нет.

– Мэм?

Рин показала на экран. На хаос обломков, на мерцающее белое пятно, на мёртвый металл Вараны.

– Снаряды, – сказала она.

Идея была простой, как все идеи, которые работают. Рейлган «Тишины» разгонял килограммовый болванок до двенадцати километров в секунду. На расстоянии ста метров точность – идеальная. На расстоянии тысячи – хорошая. На расстоянии десяти тысяч – зависит от Рашида.

Но рейлган мог стрелять не только болванками.

Обломки Вараны весили от граммов до сотен тонн. Стометровая секция жилого модуля – бесполезна: слишком большая, слишком тяжёлая, рейлганом не сдвинешь. Но кусок обшивки весом пять-десять килограммов – другое дело. Подобрать манипулятором, зарядить в ускоритель, разогнать. На выходе – не аккуратный вольфрамовый стержень, а бесформенный ком металла с острыми краями, летящий со скоростью восемь-десять километров в секунду. Менее точный, чем штатный болванок. Но на близкой дистанции – смертоносный.

И бесплатный. Обломков – миллионы. Боекомплект – бесконечный.

– Рашид, – сказала Рин. – Мне нужно найти конвой. Предложения.

Рашид не ответил сразу. Пальцы на панели замерли, глаза уставились в пустоту – не в экран, а в то пространство за экраном, где данные превращались в понимание. Огендо думал вслух, Чень цитировала устав, – Рашид молчал. Ненадолго, но молчал.

– Двигатели, – сказал он через четыре секунды. – Конвой идёт к Варане – значит, тормозит. Танкеры – большие, инертные, маневровые двигатели слабые. Если они тормозят внутри поля – тепловая сигнатура торможения будет видна даже через помехи. Не точно – но направление. Как свет маяка в тумане.

– А фрегаты Ковчега?

– Если они уже внутри – те же условия. Двигатель работает – вижу. Двигатель молчит – не вижу.

– Если они дрейфуют?

Рашид покачал головой.

– Тогда – иголка в стоге сена. Но, мэм, фрегаты – не корветы. Экипаж шестьдесят человек, системы жизнеобеспечения на полной мощности. Они не могут всё выключить – замёрзнут за часы. Тепловой фон жизнеобеспечения – слабый, но постоянный. Если я буду знать, куда смотреть…

– Ты будешь знать. Найди конвой – найдёшь фрегаты.

Рашид кивнул и вернулся к панели. Пальцы – снова в движении, переключающие фильтры, настраивающие чувствительность, отсекающие шум слой за слоем, как скульптор отсекает камень.

«Тишина» вошла в поле обломков на скорости полтора километра в секунду – медленно по космическим меркам, стремительно по человеческим. Рин приказала убрать тягу до минимума – маневровые двигатели для коррекции, основной – молчит. Тепловая сигнатура «Тишины» падала, но не исчезала: системы жизнеобеспечения, сенсоры, конденсаторы рейлганов – всё работало, всё излучало. В чистом пространстве – видна за сутки. В обломках – может быть, за минуты. Может – за часы.

Может – вообще невидима. Среди тысяч обломков, каждый из которых давал свою тепловую сигнатуру, корабль мог затеряться, как голос в толпе.

Первый обломок прошёл мимо «Тишины» в двухстах метрах – секция внешней обшивки Вараны, три на четыре метра, тёмная, исцарапанная микрометеоритами, медленно вращающаяся. Рин видела её в боковом иллюминаторе мостика – блик далёкого Солнца скользнул по поверхности и пропал. Тень – абсолютно чёрная, без полутонов. В космосе не было рассеянного света: если на поверхность не падал луч – поверхность не существовала.

Через минуту – второй обломок. Ближе: восемьдесят метров. Кусок трубопровода длиной пятнадцать метров, скрученный, как выжатая тряпка. За ним – россыпь мелочи: болты, листы, обрезки кабеля, замёрзшие капли расплавленного металла – всё это висело в пустоте, медленно дрейфуя, и каждый объект был потенциальным снарядом. Не для рейлгана – для корпуса. Экраны Уиппла защищали от частиц до сантиметра. Всё, что крупнее, – пробивало.

– Рашид, столкновительная обстановка, – сказала Рин.

– Плотность обломков – низкая на внешней границе, растёт к центру. Текущий уровень – приемлемый. Прогноз: через двадцать минут – потребуется активное уклонение.

– Ли, будь готова.

– Есть, мэм.

Рин ждала. Ожидание – часть боя, та его часть, которую не показывают в учебниках: минуты, часы, когда ничего не происходит, но всё может произойти, и тело знает это раньше разума. Адреналин поднимался медленно – не всплеском, а приливом: пульс – семьдесят два, семьдесят пять, семьдесят восемь. Руки – на подлокотниках ложемента, пальцы расслаблены. Сознательно расслаблены. Если сжать сейчас – через час не разожмёшь.

Семнадцать минут.

– Контакт, – сказал Рашид.

Мостик – мгновенно – стал другим. Тот же гул, те же шесть человек, тот же синеватый свет экранов – но воздух уплотнился, как будто его стало меньше.

– Тепловая сигнатура, пеленг ноль-восемь-четыре, дистанция – не могу определить точно, обломки мешают – между восемнадцатью и двадцатью пятью километрами. Мощность – высокая. Это не обломок. Это… – Пальцы метнулись по панели. – Два источника. Нет, три. Четыре. Четыре источника, низкая мощность, компактная группа. И два – отдельных, мощнее, ближе.

– Конвой и эскорт, – сказала Рин.

– Похоже на то. Четыре – танкеры, торможение. Два – фрегаты. Рисунок излучения… – Рашид замер. Потом, быстрее: – Рисунок не совпадает с «Нарвалом». Это не наши фрегаты. Это – Ковчег. Они уже здесь.

Рин не двинулась. Пульс – восемьдесят один. Голос – тише на полтона.

– «Нарвал»?

– Не вижу. Или уничтожен, или ушёл, или прячется. Но фрегаты Ковчега – вот они. Два корабля, между конвоем и нами.

– Идентификация.

– Фрегаты класса «Хэбэй». Шестьдесят человек экипажа, два рейлгана калибра сто двадцать, четыре торпедных аппарата на каждом. ПРО – лазерная, стандартная. Масса – около семи тысяч тонн. Они… – Рашид прищурился. – Они маневрируют. Не стоят – перемещаются. Выходят на позицию. Мэм, они берут танкеры под контроль.

Рин считала. Два фрегата – суммарно четыре рейлгана, восемь торпед. «Тишина» – два рейлгана, шесть торпед в резерве, которые она не хотела тратить. Масса «Тишины» – четырнадцать тысяч тонн против семи у каждого фрегата. Преимущество в массе, в толщине бронирования, в мощности рейлганов. Но – один против двух. Два угла атаки, два набора целей, два корабля, которые могут координировать огонь.

И танкеры – между ними. Триста двадцать тонн He-3, которые нельзя потерять.

– Ли, – сказала Рин. – Малая тяга, курс ноль-восемь-ноль. Заходим со стороны плотной зоны обломков. Камински – манипулятор готовь.

– Манипулятор? – переспросил Камински. Секундное замешательство – потом понимание. – Обломки. Мы загружаем обломки.

– Всё, что весит от пяти до пятнадцати килограммов. Магнитное – приоритет.

– Есть.

«Тишина» изменила курс – плавно, маневровые двигатели дали короткие импульсы, и эсминец начал смещаться к области, где плотность обломков была выше. Рискованно: каждый лишний обломок – потенциальное попадание в корпус. Но Рин считала иначе: каждый лишний обломок – потенциальный снаряд.

Манипулятор – механическая рука длиной восемь метров, обычно используемая для стыковки и внешних ремонтных работ – развернулся из-под корпуса. Камински управлял дистанционно, через камеру на конце манипулятора. Первый обломок – кусок стальной балки, семь килограммов, с острыми краями – захвачен, подтянут к загрузочному люку рейлгана.

– Не входит, – сказал Камински. – Калибр – сто пятьдесят миллиметров. Этот кусок – двести на триста.

– Сломай.

Камински сжал манипулятор. Балка хрустнула – двенадцать лет в вакууме и перепадах температур сделали металл хрупким. Два куска, каждый – по три с половиной килограмма, оба поместились в камеру ускорителя.

– Заряжен. Два снаряда нештатного калибра.

– Продолжай. Ещё десять.

Манипулятор работал, и «Тишина» медленно подкрадывалась через облако мёртвого металла. Обломки проплывали мимо – тёмные, угловатые силуэты на фоне звёзд, похожие на кости гигантского скелета. Рин не смотрела на них – она смотрела на тактический экран, где две красные точки фрегатов Ковчега продолжали маневрировать вокруг четырёх синих точек танкеров.

Расстояние сокращалось. Двадцать километров. Восемнадцать. Пятнадцать. На этой дистанции – ещё вне эффективного огня рейлганов: рассеивание слишком велико, обломки создают помехи. Но на десяти – уже опасно. На пяти – смертельно.

– Рашид, они нас видят?

– Не могу подтвердить. Их радары – активные, но в обломках отражения от каждой поверхности, им так же плохо, как мне. Если мы не включим основной двигатель – может быть, ещё нет.

– «Может быть» – не ответ.

– Семьдесят процентов – не видят. Тридцать – видят, но не опознали.

Рин кивнула. Семьдесят процентов. Одна из тех цифр, с которыми можно работать, но нельзя жить.

– Камински, сколько?

– Двенадцать нештатных снарядов загружено. Ещё шесть – в процессе.

– Хватит. Закрывай манипулятор. Ли – курс на перехват. Заходим снизу, под плоскость их маневрирования. Рашид – мне нужна позиция каждого танкера.

Данные потекли на экран. Четыре танкера – крупные, неуклюжие цилиндры, каждый двести метров в длину, набитые сжиженным He-3. Они шли компактной группой, тормозя маневровыми двигателями – слабыми, мерцающими точками на инфракрасном дисплее. Вокруг – два фрегата, как волки вокруг стада. Фрегаты заняли позиции: один – впереди группы, один – сбоку, оба – на дистанции два-три километра от танкеров.

– «Нарвал», – сказал Рашид. – Нашёл. Пеленг ноль-девять-два, дистанция тридцать километров от конвоя. Тепловая сигнатура – минимальная. Двигатели молчат. Дрейфует. Или мёртв, или прячется.

– Повреждения?

– Не могу определить на этой дистанции.

«Нарвал» – фрегат Мандата, эскорт конвоя. Если он дрейфует с выключенными двигателями – значит, бой уже был. Фрегаты Ковчега подошли первыми, вступили в бой, отогнали или повредили «Нарвала». Конвой – под их контролем.

Рин должна была забрать его обратно.

– Дистанция до ближнего фрегата – двенадцать километров, – доложил Рашид. – Время до эффективной дистанции рейлганов – при текущей скорости сближения – девять минут.

– Боевая тревога, – сказала Рин. Негромко. На «Тишине» не было сирен – была голосовая трансляция по внутренней связи, и голос Рин прошёл через каждый отсек, каждую ячейку, каждый технический закуток корабля. – Всему экипажу – боевые посты. Герметизация скафандров. Повторяю: герметизация скафандров.

Мостик ожил шумом – щелчки замков скафандров, шипение подачи кислорода, хруст перчаток. Рин надевала свой скафандр каждый день – привычка с Цереры, где декомпрессия мостика убила двух офицеров, которые не успели закрыть шлемы. Шлем опустился на голову, зафиксировался, и мир сузился до визора: тактический экран – прямо перед глазами, дыхание – громкое, влажное, заполняющее шлем.

– Камински, готовность.

– Рейлган-один – заряжен штатным. Рейлган-два – заряжен нештатным, масса три и пять десятых килограмма. Конденсаторы – полные.