Энтропийный долг

Сара хотела возразить, но не нашла слов.

Потому что в глубине души она думала то же самое.

День тянулся медленно. Лекции, семинары, групповой проект по экосистемам – всё как обычно. Сара старалась сосредоточиться на учёбе, но мысли то и дело возвращались к мерцанию.

Она проверяла телефон каждый час. Мама не отвечала.

К вечеру она не выдержала и позвонила сама.

Гудки. Долгие, монотонные. Никто не брал трубку.

Сара посмотрела на часы. В Сколково сейчас… полночь? Или около того. Мама могла спать. Или работать – она часто работала допоздна.

Она набрала ещё раз. Снова гудки.

«Конференция», – вспомнила она. Мама что-то говорила про какую-то конференцию. Или встречу. Или что-то такое. Сара не слушала толком – как обычно, они разговаривали, но не слышали друг друга.

Она написала сообщение:

«Мам, перезвони когда сможешь. Хочу поговорить».

И добавила, подумав:

«Пожалуйста».

Ответа не было.

Вечером собралась небольшая компания в комнате Лейлы – Сара, Маркус, ещё двое ребят из «Климатической справедливости». Официально – обсуждение предстоящей акции. Неофициально – все хотели поговорить о мерцании.

– Я посмотрела записи, – сказала Лейла. – Те, что есть в сети. Они все такие… не знаю. Странные. Как будто камеры не могут нормально снять.

– У меня то же самое, – кивнул Джамал, долговязый парень с факультета информатики. – Я пытался обработать видео, убрать шум, улучшить качество. Но чем больше обрабатываю, тем хуже становится. Как будто там нечего улучшать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – он замялся. – Обычно, когда видео зашумлённое, там есть сигнал, скрытый под помехами. А тут – помехи есть, а сигнала нет. Как будто камера снимала что-то, чего не существует.

– Это бред, – сказала Сара, хотя внутри у неё что-то сжалось.

– Может, и бред. Но я не знаю, как ещё это объяснить.

Лейла потянулась за чипсами:

– А что если… что если это связано с вакуумной энергией?

Все повернулись к ней.

– В смысле?

– Ну, моя бабушка – она в Иране живёт, в деревне – она рассказывала, что когда у них поставили первый вакуумный экстрактор, было что-то похожее. Небо странно светилось несколько дней. Потом прошло.

– И что это значит?

– Не знаю. Может, ничего. Просто вспомнила.

Сара задумалась. Вакуумная энергия. Мамина работа. Мерцание.

– Слушайте, – сказала она медленно, – моя мать – она физик. Занимается как раз этими штуками, вакуумными экстракторами и всем таким. Может, она что-то знает.

– Ты ей звонила?

– Пыталась. Не отвечает.

– Может, написать ей? Типа, официально, от имени студенческой группы?

– Она не будет разговаривать со студенческой группой, – Сара покачала головой. – Она вообще… не очень разговорчивая.

«С людьми», – добавила она про себя. – «С уравнениями у неё отношения получше».

– Но если она что-то знает…

– Она ничего мне не скажет. – Сара услышала горечь в собственном голосе и поморщилась. – Мы не особо… близки.

Повисла неловкая тишина.

– Окей, – сказал наконец Маркус. – Тогда другой план. Джамал, ты можешь найти информацию? Статьи, исследования, что угодно про связь между вакуумной энергией и атмосферными явлениями?

– Могу попробовать. Но это не моя область.

– Ничья это не область. В этом-то и проблема.

Они проговорили ещё час, не придя ни к каким выводам. Когда Сара вернулась в свою комнату, было уже за полночь.

Она проверила телефон.

Сообщение от мамы:

«Получила. Спасибо. Будь осторожна».

Всё.

Сара перечитала сообщение три раза. «Будь осторожна». Что это значило? Осторожна с чем? С мерцанием? С чем-то другим?

Она хотела позвонить, потребовать объяснений. Но не стала. Что толку? Мама всё равно ответит уклончиво, сошлётся на занятость, переведёт тему. Как всегда.

Вместо этого она написала:

«Почему осторожна?»

Ответ пришёл через пять минут:

«Позвоню завтра. Сейчас занята».

«Конференция?»

«Да».

«Окей».

Сара положила телефон и легла. Сон не шёл.

За окном – обычное ночное небо. Звёзды, темнота, ничего особенного.

Но где-то там, в этой темноте, что-то было не так. Она чувствовала это кожей, нутром, чем-то древним и дологическим.

Что-то менялось.

И она не знала, что.

Следующие несколько дней прошли в странном оцепенении. Сара ходила на занятия, готовилась к акции, встречалась с друзьями – всё как обычно. Но внутри что-то изменилось.

Она начала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания. Как люди смотрят в небо – чаще, чем раньше. Как затихают разговоры, когда по телевизору показывают новости о «геомагнитных явлениях». Как взрослые отводят глаза, когда дети спрашивают, почему небо странное.

Мерцание повторилось ещё дважды – короткие, едва заметные вспышки, которые большинство людей пропустили. Но Сара видела. И другие тоже – на форумах появлялись новые сообщения, новые фотографии, новые теории.

Официальная версия не менялась: геомагнитная активность, редкое, но естественное явление, причин для беспокойства нет. Но Сара заметила, что новости стали говорить об этом меньше. Как будто тему постепенно заметали под ковёр.

Мама так и не перезвонила.

Сара звонила ей ещё несколько раз, но попадала на голосовую почту. Писала сообщения – получала односложные ответы с задержкой в несколько часов. «Занята». «Потом». «Перезвоню».

Это было обидно. Нет – это было привычно. Но сейчас, когда происходило что-то странное, привычное казалось особенно невыносимым.

В пятницу вечером, после очередной неотвеченной попытки дозвониться, Сара не выдержала.

Она набрала номер и слушала гудки – один, два, три, четыре. На пятом включилась голосовая почта.

– Мам, – сказала она, – это я. Опять. Я знаю, ты занята, конференция или что там у тебя. Но послушай. Я видела то мерцание ещё два раза. И я читала в интернете – не только конспирологию, нормальные статьи тоже – и там пишут, что официальное объяснение не сходится. Что-то не так, мам. Я чувствую. И мне… – она запнулась, – мне страшно. Немного. Я не знаю почему, просто… страшно.

Она помолчала.

– Позвони мне, ладно? Когда сможешь. Пожалуйста.

Она сбросила звонок и долго смотрела на телефон.

Потом написала ещё одно сообщение:

«Мам, ты вообще там жива?»

Ответ пришёл через три минуты:

«Жива. Завтра позвоню. Обещаю».

«Обещаю». Мама редко использовала это слово. Может, потому что знала, как часто его нарушала.

Сара хотела написать что-то ещё – что-то важное, что-то настоящее. Но не нашла слов.

«Ок», – написала она вместо этого.

И выключила телефон.

Суббота началась с дождя – серого, монотонного, типичного для апреля в Торонто. Сара валялась в кровати, не желая вставать. За окном – размытый город, машины, редкие прохожие под зонтами. Обычный выходной.

Телефон зазвонил в десять утра.

Сара схватила его, увидела «Мама» на экране, и сердце ёкнуло.

– Алло?

– Сара? – Голос мамы звучал устало, но… по-другому. Внимательнее, что ли. – Прости, что не перезванивала. Было много работы.

– Ага. Я заметила.

– Я слышала твоё сообщение. То, что ты оставила на голосовой почте.

Сара напряглась:

– И?

– И… я думаю, нам нужно поговорить. Но не по телефону.

– Почему?

– Просто… лучше не по телефону. Ты сможешь приехать?

– Приехать? Куда? В Россию?

– Да.

Сара выпрямилась на кровати:

– Мам, у меня учёба. И акция через две недели. Я не могу просто взять и…

– Сара. – Голос мамы изменился. Стал тише. Серьёзнее. – Пожалуйста. Это важно.

– Насколько важно?

Долгая пауза. Сара слышала дыхание на том конце – прерывистое, как будто мама собиралась с мыслями.

– Я не могу объяснить по телефону, – сказала она наконец. – Но мерцание, о котором ты говоришь… Это не геомагнитная буря. Это связано с моей работой. И я думаю… – снова пауза, – я думаю, что это только начало.

– Начало чего?

– Я не знаю. Пока не знаю. Но я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной.

Сара не знала, что сказать. За всю её жизнь – за все девятнадцать лет – мама ни разу не просила её приехать. Не так. Не с таким голосом.

– Мам, ты меня пугаешь.

– Я знаю. Прости. Но…

В трубке что-то щёлкнуло. Помехи, шум.

– Мам?

– …перезвоню позже… – голос распадался на куски, – …не волнуйся… …всё объясню…

– Мам! Я тебя не слышу!

Связь оборвалась.

Сара перезвонила – гудки, гудки, гудки. Голосовая почта.

Она набрала снова. Тот же результат.

И снова.

И снова.

Мама не отвечала.

Сара сидела на кровати, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Дождь за окном усилился, превращаясь в ливень.

«Это только начало».

Что это значило? Начало чего?

Она не знала. И впервые в жизни ей по-настоящему хотелось, чтобы мама была рядом. Чтобы объяснила. Чтобы сказала, что всё будет хорошо – даже если это ложь.

Но мама была в десяти тысячах километров отсюда. В своём мире уравнений и экстракторов. Недоступная, как всегда.

Сара открыла чат с Маркусом:

«Нужно поговорить. Срочно».

Потом посмотрела на небо за окном.

Серые облака, серый дождь. Никакого мерцания.

Пока.

Глава 3: Карта расхождений

Сколково, Международный центр вакуумной физики Май 2047 года

Конференц-зал на двенадцатом этаже МЦВФ был спроектирован так, чтобы внушать уважение. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилался весь научный городок; стол из полированного карельского камня, вмещающий тридцать человек; голографические проекторы последнего поколения, способные визуализировать данные в трёх измерениях с разрешением, недоступным человеческому глазу.

Элина стояла во главе стола и чувствовала себя подсудимой.

Вокруг сидели двенадцать человек – руководители отделов, ведущие исследователи, представители администрации института. Люди, от которых зависело финансирование её лаборатории, её репутация, в конечном счёте – её карьера. Люди, которым она сейчас собиралась сказать нечто, во что они не захотят поверить.

– Итак, – она откашлялась, – благодарю всех, кто нашёл время. Я понимаю, что внеочередное совещание – это… необычно. Но я полагаю, что представленные данные оправдают ваше беспокойство.

– Элина Рашидовна, – подал голос Виктор Сергеевич Громов, заместитель директора по науке, грузный мужчина с седой бородой и манерами старорежимного профессора, – мы все уважаем вашу работу. Но вы созвали нас в середине рабочего дня, отменив несколько запланированных мероприятий. Надеюсь, причина достаточно серьёзна.

– Достаточно, – сказала Элина. – По крайней мере, я так считаю.

Она активировала проектор. В воздухе над столом развернулась карта мира – голубая сфера, усеянная красными точками разной интенсивности.

– Это карта глобального распределения вакуумных экстракторов по состоянию на апрель этого года. Красный цвет – плотность установок, яркость – суммарная мощность. Как вы видите, максимумы приходятся на Восточный Китай, Индостан, Западную Европу и восточное побережье Северной Америки.

– Это общеизвестно, – заметила Марина Ковалёва, руководитель отдела прикладных исследований. – К чему вы ведёте?

Элина кивнула и наложила на карту второй слой данных. Теперь поверх красных точек появились контуры – неровные, похожие на топографические линии.

– Это карта аномалий в измерениях вакуумных флуктуаций за тот же период. То, что я называю «остатком» – расхождение между теоретическим и экспериментальным выходом энергии.

Она сделала паузу, давая аудитории осмыслить увиденное.

– Обратите внимание на корреляцию.

Корреляция была очевидной даже без статистического анализа. Контуры аномалий почти точно повторяли распределение экстракторов. Там, где было много ВЭ-установок, аномалии были сильнее. Там, где установок было мало – слабее.

– Коэффициент корреляции – ноль целых девяносто три сотых, – добавила Элина. – При уровне значимости менее одной миллионной.

Тишина. Потом – шёпот, переглядывания.

– Это артефакт данных, – сказал Громов, но голос его звучал неуверенно. – Систематическая ошибка измерений. Возможно, оборудование в разных регионах калибровано по-разному.

– Я проверила. Данные собраны с шестнадцати независимых сетей мониторинга, использующих разное оборудование и разные протоколы. Систематическая ошибка исключена.

– Тогда это может быть… – Марина Ковалёва замялась, подбирая слова, – …какой-то неучтённый физический фактор. Геомагнитные поля, например. Или тектоническая активность.

– Я проверила и это. – Элина вывела на экран таблицу. – Корреляция с геомагнитными данными – менее пяти процентов. С тектоникой – ещё меньше. Единственный фактор, который статистически значимо коррелирует с аномалиями – это плотность и мощность вакуумных экстракторов.

– Что вы хотите этим сказать? – голос подал Алексей Ким, молодой руководитель отдела теоретической физики. – Что экстракторы вызывают аномалии?

– Я хочу сказать, что между ними есть связь. Причинность – это следующий вопрос, на который у меня пока нет ответа.

– Но если экстракторы вызывают аномалии… – Ким не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Если экстракторы вызывали аномалии, это означало, что технология, на которой держалась современная цивилизация, была небезопасной. Что «бесплатный обед» имел скрытую цену. Что всё, во что они верили последние десять лет, было ошибкой.

– Я не делаю выводов, – сказала Элина. – Я представляю данные. Выводы – это следующий этап.

– Какие ещё данные у вас есть? – спросил Громов.

Элина глубоко вздохнула. Вот оно. Самое сложное.

– Есть ещё кое-что. – Она переключила визуализацию. – Это динамика аномалий за последние три года.

На экране появился график – линия, которая начиналась почти горизонтально, потом плавно изгибалась вверх и в последние месяцы резко устремлялась к потолку.

– Аномалии растут. Экспоненциально.

Следующие два часа превратились в допрос.

Элина отвечала на вопросы – одни и те же, снова и снова, в разных формулировках. Откуда данные? Проверено ли оборудование? Могут ли быть альтернативные объяснения? Не ошиблась ли она в расчётах?

Она не ошиблась. Она проверяла трижды, четырежды, до тошноты. Данные были надёжными. Выводы – неизбежными.

К концу совещания лица вокруг стола выражали разные степени отрицания. Громов хмурился, явно не желая принимать услышанное. Ковалёва делала заметки, пряча за деловитостью растерянность. Ким выглядел взволнованным – он был молод и ещё не разучился удивляться.

– Хорошо, – сказал наконец Громов. – Допустим, ваши данные верны. Что вы предлагаете делать?

– Для начала – подтвердить результаты независимыми исследованиями. У меня есть коллега в Женеве, Даниэль Оконкво, он работает над той же проблемой. Его предварительные результаты совпадают с моими.

– Оконкво? – Громов нахмурился. – Это тот нигериец, который был вашим постдоком?

– Да.

– Он всегда казался мне… слишком увлекающимся.

– Он один из лучших экспериментаторов, которых я знаю, – сказала Элина ровно. – И его данные независимы от моих.

– Допустим. Что дальше?

– Дальше нужно понять природу аномалий. Почему они возникают, что их вызывает, как они связаны с работой экстракторов. Это потребует дополнительных исследований, возможно – новых экспериментальных установок.

– И финансирования, – добавила Ковалёва.

– Да. И финансирования.

Громов откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

– Элина Рашидовна, вы понимаете, что если эта информация станет публичной, последствия будут… серьёзными?

– Понимаю.

– Вакуумная энергия – основа мировой экономики. Любые сомнения в её безопасности вызовут панику на рынках, политические кризисы, социальные волнения. Вы готовы нести за это ответственность?

Элина встретила его взгляд.

– Виктор Сергеевич, я не политик и не экономист. Я учёный. Моя ответственность – перед истиной, а не перед рынками.

– Красивые слова. Но мы живём не в вакууме – простите за каламбур. Наши решения имеют последствия.

– Именно поэтому я пришла к вам, а не побежала к журналистам. Я хочу, чтобы мы разобрались в ситуации, прежде чем делать публичные заявления.

Громов долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Хорошо. Продолжайте исследования. Свяжитесь с вашим женевским коллегой, скоординируйте работу. Но – и это важно – никаких публикаций без согласования с администрацией. И никаких утечек в прессу. Понятно?

– Понятно.

– Совещание окончено.

Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Элина осталась стоять у проектора, глядя на карту мира, всё ещё висящую в воздухе.

Красные точки. Контуры аномалий. Линии, которые не должны были совпадать, но совпадали.

Она выключила проектор, и комната погрузилась в обычный дневной свет.

После совещания Элина заперлась в кабинете и два часа не выходила.

Она сидела за столом, не включая компьютер, не отвечая на звонки. Просто смотрела в окно – на газоны, здания, людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что мир, возможно, изменился навсегда.

Может, она ошибается. Может, есть объяснение, которое она упустила. Может, корреляция – всего лишь совпадение, статистический мираж.

Но она не верила в это. Интуиция – та самая интуиция, которая столько раз выводила её на правильный путь в исследованиях – говорила другое. Что-то было не так. Что-то фундаментальное, глубокое, опасное.

«Мы что-то сломали».

Фраза из письма Даниэля не выходила из головы. Он написал её неделю назад, после первого анализа данных. Элина тогда отмахнулась – слишком эмоционально, слишком преждевременно. Но теперь…

Она достала телефон, нашла контакт Даниэля. Палец завис над кнопкой вызова.

Что она ему скажет? «Ты был прав»? «Я тоже думаю, что мы что-то сломали»? «Мне страшно, и я не знаю, что делать»?

Она нажала вызов.

Гудки. Один, два, три.

– Элина? – голос Даниэля был удивлённым. – Что-то случилось?

– Я представила данные учёному совету.

– И как?

– Как и ожидалось. Скептицизм, отрицание, требование молчать.

– Молчать? – в голосе Даниэля проскользнуло возмущение. – Они хотят, чтобы мы молчали?

– Пока не разберёмся в ситуации. Это разумно, Даниэль.

– Разумно? Мы сидим на данных, которые могут изменить всё, и это разумно – молчать?

– Мы сидим на данных, которые мы не понимаем. Если мы сейчас выйдем с ними в публичное пространство, это вызовет хаос. А хаос никому не поможет.

Даниэль помолчал.

– Ладно, – сказал он наконец. – Может, ты права. Но мне это не нравится.

– Мне тоже. – Элина потёрла виски. – Слушай, нам нужно встретиться. Не по видеосвязи – лично. Обсудить данные, выстроить стратегию.

– Я могу прилететь в Москву на следующей неделе.

– Хорошо. Договоримся о деталях.

– Элина… – он запнулся. – Ты как? В смысле, по-человечески?

Вопрос застал её врасплох. Даниэль был единственным из коллег, кто иногда спрашивал её о таких вещах. Не о работе, не о данных – о ней самой.

– Не знаю, – сказала она честно. – Наверное, напугана. Но стараюсь не думать об этом.

– Это плохая стратегия.

– Единственная, которую я знаю.

Он хмыкнул – то ли усмешка, то ли вздох.

– Ладно. Увидимся на следующей неделе. И Элина?

– Да?

– Береги себя.

Связь прервалась. Элина положила телефон на стол и снова уставилась в окно.

«Береги себя». Все вечно просили её беречь себя. Как будто она была чем-то хрупким, требующим заботы. Как будто её можно было разбить.

Может, и можно. Она просто не хотела проверять.

Вечер наступил незаметно. Элина работала – анализировала данные, строила модели, искала закономерности, которые могли бы объяснить корреляцию. К девяти часам глаза болели от экрана, а в голове гудело от цифр.

Она встала, потянулась. За окном – огни ночного Сколково, мерцающие, как звёзды на земле. Тихо, спокойно. Обманчиво спокойно.

На столе завибрировал телефон. Она глянула на экран – незнакомый номер с канадским кодом.

Сара?

Элина схватила трубку:

– Алло?

– Мам! – голос дочери был срывающимся, испуганным. – Мам, ты видела новости?

– Какие новости? Что случилось?

– Госпиталь… – Сара всхлипнула. – В Торонто, в нашем районе… Там люди погибли, мам. Двенадцать человек.

Элина почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Что? Как?

– Я не знаю! Говорят, сбой электроники. Аппаратура в реанимации отключилась – просто так, без причины. Двенадцать человек на аппаратах жизнеобеспечения… – голос Сары сорвался.

– Ты в порядке? Ты где?

– В общаге. Я в порядке. Но мам… – пауза, рваное дыхание. – Госпиталь – это рядом. Совсем рядом. Три квартала от кампуса.

Элина села. Ноги не держали.

– Сара, послушай меня. Ты в безопасности?

– Не знаю. Наверное. Я… мам, это связано? С мерцанием? С тем, о чём ты говорила?

Элина закрыла глаза. Что она могла ответить? Правду? Что она сама не знает? Что мерцание и сбои электроники могут быть проявлениями одного и того же – аномалий в физических константах, которые она изучала?

– Я не знаю, – сказала она. – Честно, Сара, я не знаю. Но… – она сглотнула, – но я думаю, тебе нужно быть осторожной. Очень осторожной.

– Осторожной как? Что мне делать?

– Я… – Элина запнулась. Что говорить? У неё не было инструкций для такого. Не было протокола, алгоритма, уравнения. – Не выходи без необходимости. Следи за новостями. Если увидишь что-то странное – мерцание, сбои техники, что угодно необычное – сразу уходи оттуда.

– Уходить куда?

– Подальше. В любую сторону. Просто подальше.

Тишина в трубке. Потом – тихий голос Сары:

– Мам, мне страшно.

И эти три слова – простые, детские, беззащитные – что-то сломали внутри Элины. Что-то, что она выстраивала годами, камень за камнем: дистанцию, отстранённость, научную объективность. Всё рухнуло в одно мгновение.

– Мне тоже, – сказала она. – Мне тоже страшно, Сара.

Она услышала, как дочь всхлипнула на том конце.

– Я хочу к тебе, – прошептала Сара. – Можно я приеду?

– Да. – Слово вырвалось раньше, чем Элина успела подумать. – Да, конечно. Приезжай. Я… я организую билет. Завтра же.

– Правда?

– Правда.

– Мам… – голос Сары дрогнул. – Я тебя люблю.

Элина сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

И впервые за много лет – по-настоящему это почувствовала.

После разговора с Сарой она не могла работать.

Новости из Торонто множились в сети – сначала местные издания, потом федеральные, потом мировые. «Трагедия в госпитале Святого Михаила: 12 погибших из-за сбоя оборудования». Заголовки были везде, и каждый из них был как удар под дых.

Элина читала репортажи, просматривала видео, изучала комментарии экспертов. Официальная версия: внезапный отказ электроники, возможно – из-за скачка напряжения или электромагнитных помех. Расследование продолжается.

Но Элина видела то, чего не видели журналисты.

Госпиталь Святого Михаила находился в зоне высокой концентрации вакуумных экстракторов. Торонто был одним из первых городов, перешедших на ВЭ-энергетику, и в старых районах плотность установок была особенно высокой.

И именно над Торонто Сара видела мерцание.

Корреляция. Снова корреляция. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

Элина открыла свою базу данных, нашла Торонто на карте аномалий. Да – яркое красное пятно, одно из самых интенсивных в Северной Америке. И сегодняшний инцидент – точно в центре этого пятна.

Она откинулась в кресле, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Это было не просто расхождение в данных. Не просто академическая проблема для научных журналов. Люди умирали. Реальные люди – пациенты госпиталя, чьи жизни зависели от машин, которые внезапно перестали работать.

И её дочь была в трёх кварталах от этого места.

Элина потянулась к телефону, чтобы позвонить Саре ещё раз – просто услышать её голос, убедиться, что она в порядке. Но остановилась. Что она скажет? «Я проверила карту, и ты живёшь в опасной зоне»? Это только напугает её ещё больше.

Вместо этого она начала искать авиабилеты.

Прямых рейсов из Москвы в Торонто было немного – санкции двадцатых годов всё ещё аукались, хотя формально отношения давно нормализовались. Но через Стамбул или Дубай можно было добраться за пятнадцать-шестнадцать часов. Элина забронировала билет на послезавтра – на имя Сары Закировой-Мортон, вылет из Торонто Пирсон.