Пророки из Бездны

– Ещё раз услышу – убью. Понял, студентик?

И ушёл в свою квартиру, хлопнув дверью. Я остался сидеть на холодном бетонном полу в подъезде, вытирая кровь с лица рукавом куртки. В ушах звенело. И от ударов, и от его слов.

Музыка. Всю ночь.

Я зашёл в квартиру. Включил свет. Всё было на своих местах. Тишина. Гробовая тишина. Басовых колонок тут отродясь не водилось.

Днём вызвал слесаря. Поменял замок на входной двери. Глядя на моё лицо, спросил: «Девчонки?». Я промямлил что-то невнятное. Он покачал головой, сказал: «Брось, они того не стоят». Я не стал объяснять.

Пока он возился, я нашёл в бабушкином комоде кусочек мела. После того как слесарь ушёл, я подошёл к двери снаружи и нарисовал мелом крест на двери. Рука дрожала. Чувствовал себя полным идиотом. Но сделал.

Вечер. Сижу перед телеком, сериал про ментов. Картинка мелькает, звук гудит, а я ничего не понимаю. Мысли где-то летают.

Боюсь теперь выходить из квартиры. Боюсь встретить того соседа.

Голова раскалывается.

(Приписка на полях, карандаш, снова более поздняя, нервная):

Не музыка. Это был ГОЛОС. Его голос. Тот самый свист-шепот из другого измерения, усиленный в тысячи раз, перекодированный в басы, которые ломают сон и сводят с ума соседей. Оно не просто с тобой играет. Оно начинает играть с твоим миром. Разрушает твои социальные связи. Изолирует тебя. Сосед теперь враг. Выход из квартиры – опасность. Идеальная клетка почти готова. Крест мелом… Смешно. Как будто мел остановит то, что уже живет в стенах.

20.10.1999

Думал, помогло. Наивный, блин, идиот. Думал, замок новый, крестик мелом – и тишина. Начал успокаиваться. Даже спать стал лучше, свет в коридоре выключал. Решил, что это всё-таки был стресс, глюки, недосып. На лице синяк сошёл, сосед избегает встречи.

Но сегодня ночью… Черт. Меня до сих пор трясет, рука дрожит, строчки пляшут.

Сегодня ночь. Спал. И вдруг – на лицо посыпалось что-то тяжелое, влажное, вонючее. Я вскочил с дивана с диким воплем, отплевываясь. Включил свет.

Это были грязные вещи. Те самые, которые я сложил в угол балкона, чтобы в выходные постирать. Носки, майки, трусы. Вонючие, потные тряпки. Их небрежно, с какой-то злой усмешкой, швырнули мне прямо на лицо и грудь. Я выплюнул край майки, с отвращением сбросил все с себя на пол.

Я включил свет во всей квартире, начал орать. Просто орать в пустоту, матерясь, срываясь на крик. Но почти сразу вспомнил про соседа и его кулаки. Я замолчал, стиснув зубы до хруста. Стоял посреди комнаты, дрожа от ярости и унижения, воняя грязным бельём.

Вытер лицо, запихнул всё это в пакет, завязал и швырнул на балкон. Лег обратно. Свет в коридоре оставил гореть. Не спалось. Сердце колотилось где-то в горле.

И вот тогда… оно. Я не знаю, как его назвать. Оно село мне на грудь.

Не легло рядом, как тогда. А именно село. Как тяжёлый, бесформенный мешок. Давление было такое, что я начал задыхаться. Воздух перестал поступать. Я открыл глаза – света было достаточно, чтобы видеть потолок, но над собой я не видел НИЧЕГО. Просто пустота, давящая на грудную клетку.

И тут оно заговорило.

Мерзкий голос. Почти шёпот, но настолько отчётливый, что казалось, его произносят прямо в моём черепе. Хриплый, скрипучий, как ржавая пружина. Без эмоций. Констатация факта.

– Я… задушу… тебя…

Мурашки, ледяные и острые, пронзили всё тело. Паралич. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Все что мог,  это  смотреть в потолок и чувствовать, как рёбра вот-вот треснут под невидимым весом.

А потом пришла злость. Та самая, как в прошлый раз, от бессилия. Эта тварь наконец-то появилась. Окончательно. Это не я сошёл с ума. Не сон. Не кто-то с ключом. Это ОНО. И оно вот здесь, на мне.

И я… освободился. Не знаю как. Просто рванул всем телом вверх, сбросил эту невидимую хрень и заорал:

– КТО ТЫ?!

Свет в коридоре (я же его оставил включённым) вдруг вспыхнул ярче и с щелчком погас. На секунду – полная тьма. Потом снова щёлк – и он загорелся. Тускло, как всегда.

В комнате никого не было. Даже ощущения присутствия исчезли.

Я сидел на диване, тяжело дыша, озираясь. И тут… дверь в туалет, медленно-медленно, со скрипом, начала открываться. Она была закрыта. Я это помню.

Открылась не до конца, а лишь на узкую щель. И оттуда, из этой темноты, из сырого, пахнущего канализацией чрева квартиры, донесся тот же голос. На этот раз – с какой-то уродливой, гортанной интонацией, будто существо пробовало слово на вкус:

– Черножит.

Эта тварь назвала своё имя. И я его услышал. И оно знает, что я его услышал.

Мне надо её отсюда выселить. Выкурить. Уничтожить. Но как? Кричать «уходи»? Рисовать кресты? Вызвать батюшку? Меня поднимут на смех. Отправят в психушку. А если нет… что они скажут, когда увидят это? Когда услышат его?

Я сижу на кухне. На столе лежит кухонный нож. Самый большой. На всякий случай. Выходить из квартиры не хочу. Сосед убьёт. «Черножит» задушит.

Заперся на все замки. Крест над дверью стёрся. Надо нарисовать новый. Жирнее.

(Записи на полях карандашом, на этот раз много, они заполняют всё свободное пространство, некоторые слова написаны поверх текста дневника):

ИМЯ. Оно назвало имя. Это точка невозврата. Контакт установлен. Теперь связь двусторонняя. Оно знает, что ты его слышишь. Ты знаешь, как его зовут. Теперь оно может говорить громче. «Черножит»… Это имя застревает в зубах, как шелуха от семечек, которую не выплюнуть. Оно вызывает не мысли, а рефлекс – желание сплюнуть, стряхнуть с языка что-то липкое и сухое, плевок в саму суть слова. Это намеренная порча, доведение звука до уродства.

Не имя. Состояние. Черножит – это тот, кто живёт чернотой, или тот, кто даёт чёрную жизнь. Оно назвалось тем, чем ты боишься стать: грязным, злым, уродливым обитателем этой бетонной коробки. Оно не вселилось. Оно ПРОСОЧИЛОСЬ из самой сути этого дома, из его тоски, безысходности, из пьяных криков соседей, из скрипа лифтовой шахты. Ты не выселишь Черножита. Он хозяин. А ты – временный жилец. Он управляет средой.  Это эскалация возможностей.

Нож не поможет. Поможет только понимание. Что он такое. И чего хочет. А хочет он, сука, ТЕБЯ. Целиком. Пространство квартиры уже его. Теперь очередь за жильцом.

23.10.1999

Почерк почти не читается, буквы пляшут, но надо писать. Иначе сойду с ума окончательно. Документировать. Это единственное, что держит за край.

Сигареты кончились, денег нет до стипендии. Виски стучат, не от похмелья – от этого… постоянного напряжения. В глазах пелена.

Вчера в институте. Решил подойти к Ане. Попробовать объяснить, что это был не я, что кто-то подстроил. Ну, знаете, как объясняют сумасшедшие. Она шарахнулась от меня, как от прокаженного. «Отвали, больной. Ты совсем … что ли (перечеркнуто матерное слово). Я в милицию на тебя заявлю, если ещё раз подойдешь».

И ушла. Я стоял посреди коридора, чувствуя, как на меня смотрят. Все эти взгляды – как иголки.

Пошел домой, забрал свою ветровой из раздевалки. Иду по улице, чувствую – что-то не так. Люди оглядываются, хихикают. Дошло не сразу. Зашел в подъезд, снял ветровку. На спине, через всю спину, жирно, синей шариковой ручкой: «ИЗВРАЩЕНЕЦ».

Я замер. Потом сел на лестничную площадку и просто сидел. Не злость, не обида. Пустота. Кто-то прошел мимо, сплюнул рядом. Неважно.

Пришел домой. Открыл дверь. И…

На диване лежало… ЭТО.

В человеческий рост. Сложенное из моих же грязных тряпок – тех самых, что кидались мне в лицо. Черножит слепил из них подобие фигуры. Даже груди набил чем-то, из старых носков, наверное. А сверху – накинута белая простыня, как свадебная фата. Это уродство было похоже на девушку. На пародию, на злую шутку.

На груди у этой тряпичной невесты – листок. Его почерк. Я теперь узнаю его. Кривой, злой, с рваным нажимом.

«Это теперь твоя девушка».

Что-то во мне щелкнуло. Сорвалось. Не страх. Ярость. Чистая, белая,  ярость. Я заорал. Не помню что. Запрыгнул на диван, на эту… ЭТО… и начал бить. Кулаками. В тряпичное лицо, в набитые груди. Представлял, что бью Черножита. Его рожу. Его ухмылку. Я душил эту куклу, рвал простыню, кусал тряпки, чувствуя во рту вкус пыли и пота. Несколько минут, может, больше. Пока не выдохся и не рухнул на спину, на пол, задыхаясь, с исцарапанными кулаками.

Потом встал. Пошел в ванную умыться. Холодная вода. Смотрю в зеркало – лицо перекошено, глаза дикие. Опускаю взгляд.

Руки. Мои руки были в крови. Яркой, алой, жидкой. Не моей. Её было слишком много. Лилось с пальцев, забивалась под ногти.

Мысли понеслись вихрем. И… началось. В голову полезли воспоминания. Яркие, детальные, отвратительные. Что я помирился с Аней. Что она пришла ко мне. Что мы сидели на диване. А потом… потом я впал в ярость. Принял её за куклу. И избил. И сейчас она лежит на диване. На моем диване. Разбитая, окровавленная.

Это было так реально. Я даже чувствовал запах её духов. Слышал её крик. Видел ужас в её глазах.

Я упал на колени в ванной, меня вырвало водой и желчью. Боялся. Боялся до ужаса вернуться, заглянуть в комнату. Там будет лежать Аня. Её тело. И я – убийца.

Не знаю, сколько пролежал. Силы вернулись вместе с холодной, парализующей мыслью: надо посмотреть. Надо знать.

Подполз к дверному проему. Заглянул.

На диване лежала кукла из тряпок. Растерзанная, с вылезшим «наполнителем» из носков. Простыня-фата скомкана рядом. Крови нет. Нигде.

Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Только сухие царапины от тряпок.

Не было.

И тогда я понял: кровь была только в моей голове. Как и Аня. Как и всё, во что он заставил меня поверить.

Это были… воспоминания…

Вложенные? Галлюцинации? Черножит не просто шутит. Он влезает в голову. Играет с реальностью. Стирает грань.

Я уже не могу отличить, где правда, а где бред. Он может заставить меня поверить во что угодно. Может, и эта тетрадь – бред. Может, и синяк от соседа – мне почудился. Может, я уже давно в палате, а всё это пишу на стене…

Надо остановиться. Перестать писать. Но если перестану – останусь один на один с этим. А в одиночестве я сойду с ума по-настоящему.

(Запись на полях, карандаш, дрожащий, почти нечитаемый):

Это не просто игра. Это инкубация. Он готовит тебя. Сначала изоляция (сосед). Затем унижение (надпись). Потом – подмена реальности (кукла-невеста). Он показывает: твоя жизнь, твои желания, твои страхи – это сырье. Глина. И он может лепить из них что угодно. Ты бил не куклу. Ты бил образ себя, который он тебе подсунул. Извращенец. Убийца. Он не просто мучает. Он создает для тебя новую биографию. Постепенно. И когда она будет готова… ты в нее поверишь. Станешь ею. И тогда Черножит получит не просто жильца, а идеальную оболочку. Ты станешь ходячей легендой этого дома. Его самым страшным призраком.

25.10.1999

Меня отчислили из института. Даже толком не объяснили. То ли за прогулы, из-за того, что засыпал на парах и провалил две контрольные. То ли эти слухи про «извращенца» и про Аню уже дошли до деканата. Директор учебной части, пожилая женщина с холодными глазами, просто протянула мне мои документы. Сказала коротко: «Больше не приходите. Удачи». Не стал ничего выяснять. Какая разница?

Ашот, как и обещал, выгнал. Говорит: «Ты ненадежный. Ночью не спишь, днем как зомби. Покупатели  пугаются». Ключи я  не нашел в тот день. Обыскал всю квартиру. Они валялись в морозилке, покрытые инеем. Черножит, конечно. Остроумно. Я опоздал на пять часов. Ашот даже слушать не стал.

Теперь лежу на диване. Весь день ничего не ел. Собрал мелочь по карманам – хватило на один пакетик кофе «3 в 1». Заварил, пил маленькими глотками, растягивал. Вкус сладкой пыли.

В квартире постоянно кто-то появляется и исчезает. Не полная фигура – краем глаза. Тень в дверном проеме. Чей-то силуэт, сидящий на стуле на кухне, когда я вхожу – стул пуст. Я уже не вздрагиваю. Не оглядываюсь. Мне плевать.

Сегодня ночью пошел в туалет. Когда вернулся, посреди комнаты стоял гроб. Деревянный, темный. Вокруг него стояли люди. Незнакомые. Мужчины и женщины в темной одежде. Они не двигались. Просто стояли и смотрели на меня. Я не стал разглядывать, кто лежит в гробу. Мне было все равно. Я просто прошел мимо, лег на диван, отвернулся к стене и… уснул. Да, уснул. Среди траурной процессии в своей же комнате.

Спать толком не получается только от его прямых действий. То дернет за ногу так, что я вскакиваю с диким сердцебиением. То толкнет. Один раз просто спихнул меня с дивана на пол, прямо во сне. Упал, проснулся от боли в боку, и снова заснул тут же, на полу.

Пытался спать в подъезде. Спустился на пятый этаж, где теплее от батарей. Прикорнул на лестничной площадке, свернувшись калачиком. Не успел я, кажется, и глаза закрыть – почувствовал знакомый запах пыли и старого линолеума. Открыл глаза. Я дома. Лежу на полу в прихожей. Молниеносно. Он просто… перенес. Не пускает. Никуда.

Сейчас, днем, зашел на кухню, хотел вскипятить воду для чая. Заварки нет – я одну и ту же уже раз пять заваривал. Смотрю на холодильник, бабушкин «Минск», белый, шумит, как трактор.

На его дверце, посередине, нацарапано. Не краской, не ручкой. Будто гвоздем или чем-то острым. Глубоко, до металла. Буквы и цифры:

11.07.1981 – 31.10.1999

Мое рождение и… дата. Через черточку. Как на надгробии.

Я все понял. Это не угроза. Это пророчество. Констатация факта. Он меня не отпустит. Он поставил точку.

С этого холодильника все и началось, помнишь? Будильник в нем нашел. Им же, похоже, и закончится. Я начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока не рухнул на спину на грязный кухонный пол и не закатился в истерическом, беззвучном хохоте. Эта тварь обожает шутить. До последнего. Поставить дату смерти на холодильнике. Это так… по-бытовому. По-черножитовски.

Я так и уснул в кухне, на полу, под гул «Минска». Как ни странно, выспался. Без снов, без дерганий.

Осталось меньше недели. 31 октября. Хэллоуин, что ли. Или просто конец месяца.

Мне не страшно. Во мне нет даже той ярости, что была раньше. Абсолютная, ледяная, всепоглощающая… пофигистичность. Пустота. Он выжег все эмоции дотла. Сломал мою жизнь. Осталось только ожидание.

Если после этой записи ничего не будет… значит, пророчество Черножита сбылось. Значит, он свое взял.

На этом, наверное, все.

(На полях, карандаш, едва видные, будто выведенные слабеющей рукой):

Не пророчество. Это – приглашение на казнь. Ты принял его. Апатия – последняя стадия заражения. Он выкорчевал волю к сопротивлению. Тело еще дышит, но душа уже согласилась на условия. 31.10.1999 – не дата смерти. Это дата окончательной капитуляции. День, когда ты перестанешь замечать, что он дышит твоими легкими и смотрит твоими глазами. День, когда в зеркале останется только Черножит. А автор этих записок станет просто архивной странностью, чёрным пятном на стене, которое не отмоешь.

Бытие от Нефилима

Произведение является художественным вымыслом и не претендует на истинность в религиозном или научном смысле. Все мифологические интерпретации служат созданию атмосферы экзистенциального ужаса и не направлены против чьих-либо убеждений.

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ.

Привезли… не помню когда. Дни слиплись в серую массу. Между таблетками и уколами – пустота. Отхожу от всего этого медленно, сквозь вату. Лежу в Палате 6/4. Моя койка у окна, но окно – просто кусок грязного стекла. За ним – кирпичная стена, ржавая лестница. И больше ничего.

Напротив – он. Сосед.

Вообще нет сил. Ни на что. Полная тишина. Не спокойная, а выжженная. Я как севшая батарейка в игрушке, которую забыли выбросить. Двигаюсь только если толкнуть. Иду, если прикажут. Сижу в столовой, смотрю в тарелку. Какая-то бежевая жижа. Без вкуса. Без запаха. Сплю. Лекарства гонят в тяжёлый, беспробудный сон. Как будто проваливаешься в яму с тёплым песком. И не хочешь вылезать.

Всё началось… наверное, на работе. Начальник, красный, кричал что тринадцатой зарплаты в конце года больше не будет никогда. Закон не обязывает. Кому не нравится, дверь открыта…

ЗАКОН НЕ ОБЯЗЫВАЕТ.

Я подумал: а ипотека обязывает? Кредит на зубы сыну – обязывает? Электричество, газ, коммуналка, лекарства – они все обязывают?

У меня в кармане лежали счета за январь. Я их перечитывал каждую ночь, как молитву. Без тринадцатой – дыра в тридцать тысяч.

На следующий день он приехал на новой машине. Чистой, блестящей.

А у меня в голове – щёлк.

Не крик. Не слёзы. Просто… что-то сломалось. Тишина.

Белый шум в ушах. И всё. Говорят, я его бил. Что-то крушил. Не помню. Очнулся уже тут. В этих стенах, которые воняют хлоркой.

Психиатр сегодня говорила. Женщина. Спокойная. Сказала: «Займитесь чем-нибудь. Чтобы мысли… не грызли». Предложила дневник. Абсурд. О чём тут писать? О серых стенах? О дрожи в пальцах от этих таблеток? Но тетрадку оставила. Короткий карандаш.

Вот. Сижу на своей койке, прислонившись спиной к холодной стене, и пишу.. Мысли вязкие, как та каша. Лень даже их формулировать.

Сосед… на той койке. Не шевелится. Лежит. Смотрит в потолок. Лицо не пустое. Оно – натянутое. Будто изнутри что-то давит на кожу. Он молчит. Все его обходят. Санитары, врачи. Спрашивают у него что-то для галочки. Он отвечает низким, ровным голосом. Голосом из ниоткуда. В нём нет ничего. Ни тревоги, ни скуки. Просто звук.

Всё. Больше не могу. В голове опять начинает нарастать этот ровный гул. Как в метро. Таблетки делают своё дело. Сейчас опять усну. И не будет опять ничего.

ЗАПИСЬ ВТОРАЯ.

Не хотел больше писать. Но…

Ночью он говорил. Меня выдернуло из липкого лекарственного сна – не крик, не бред. Чёткие слова. Его голос, низкий и бархатный, резал темноту, как нож масло. В палате было тихо, только мерцала лампа дневного освещения из коридора.

Я замер. Притворился спящим. Слушал.

Он говорил. Не на русском. И не на любом другом языке, который я слышал. Звуки были… чужие. Гортанные щелчки, шипящие выдохи, скрежет, будто камень точили о камень. Я подумал он задыхается.

Потом тишина. И его ровное дыхание. Он снова спал. А я – нет.

Утром опять каша. Овсяная, серая, теплая. Прозрачный и безвкусный чай.

Я не выдержал:

– Ночью… ты что-то говорил? Или тебе было плохо?

Он медленно повернул голову. Его глаза, серые и плоские, как вода в луже, уставились куда-то сквозь меня. Сквозь стену. Сквозь время.

– Это список, – голос был ровным, механическим.

– Список? – у меня пересохло во рту.

– Имён. Тех, кто был до. Когда материки были одним целым. Единым массивом суши. Пангеей.

Пангея. Слово проскользнуло в мозг, зацепилось за обрывок школьной памяти. Древний суперконтинент. Эпоха гигантских папоротников и чудовищных ящеров. Сотни миллионов лет назад. Учебник, пыльный, с размытыми картинками, разрисованный синей ручкой. Нечто невообразимо далёкое, мёртвое.

Он увидел, как я напрягся, и продолжил. Его речь текла без пауз.

– Имён тех, кто жил на той единой земле. Кто ходил по её горячим равнинам, кто дышал её густым,  воздухом. Кого уже нет. Их надо называть. Регулярно. Чтобы память… не рассосалась в толще пород.

– Кто они были? – прошептал я, сам не зная, зачем спрашиваю. Может не хотел его обидеть?

Его губы растянулись в подобие улыбки.

– Не «они», – поправил он, и его голос на миг стал глубже, грубее, будто из-под земли. – Мы. Я был среди них. Я помню запах серы из разломов. Помню тяжесть солнца сквозь плотную атмосферу.

Он умолк, и в тишине его слова повисли тяжёлым грузом.

Миллионы лет.

Целые эпохи. И он… “помнил”?

Понятно, бред сумасшедшего.

Хотя я в психушке, почему меня это удивляет.

– А ты, – его взгляд внезапно нацелился на меня. Не на лицо, а куда-то внутрь, в грудную клетку. – В тебе… сидит нефилим. Маленький, недоразвившийся. Древний осколок. Он спит. Но ты пришёл сюда. Ты пришёл потому, что сумасшествие – родной воздух для таких, как он. Он чувствует себя здесь… как дома. И шевелится.

Он замолчал и уставился в свою тарелку. Разговор был окончен.

Санитар проходя мимо, хмуро глянул на меня.

– Общался с нашим молчуном? – буркнул он. – Не советую. У него шизофрения.

А ночью приснилось.

Как бы память.

Но не моя.

Я был маленьким. Но не собой. Лет пяти, наверное. У меня – чёрная кожа. Не как у африканца, а странная, матовая, будто покрытая тонким слоем пепла или очень тёмной глины. Она не блестит. Холодная.

Рядом – группа таких же детей, человек десять. Все с такой же кожей, большими, чуть раскосыми глазами цвета тёмного янтаря.

Нас ведут. Женщина, тоже с чёрной кожей, в синем одеянии ведёт нас сквозь Лес. Её лицо строгое, усталое. Она не смотрит на нас с нежностью. Её взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх вершин.

Но это не наш лес. Деревья – гигантские, голые столбы, больше похожие на хвощи или гигантские плауны, уходящие в красноватую дымку неба. У них нет привычной листвы, только пучки колючих, чешуйчатых ветвей на самой верхушке. Воздух – густой, влажный и тяжёлый для лёгких. Им не просто дышишь – его прокачиваешь, с усилием. Он насыщен запахами: сладковатая гниль болот, едкой серой, запахом влажной, нагретой солнцем глины и – странно – озоном, как после грозы, который здесь чувствуется постоянно.

Под ногами – не трава, а ковёр из гигантских, кожистых папоротников и мхов всех оттенков бурого и лилового. Они хрустят и пружинят. Где-то вдалеке слышен резкий, отрывистый крик, не птичий и не звериный – механический, трескучий.

И над всем этим – Завод. Он занимал весь горизонт. Это был не отдельный цех или фабрика. Это был целый ландшафт, вывернутый наизнанку. Город из индустрии, вымершей миллионы лет назад. Контуры его были сглажены временем, но масштаб бил в живот, выбивал дыхание. Он напоминал чудовищный промышленный  комбинат. Гигантское производство.

Стены – не из стали, а из чёрного, полированного базальта, пронизанного жилами тусклого, похожего на какой-то метал. Трубы. Их были тысячи. Одни, толщиной с небоскрёб, уходили прямо в рыжее небо. Другие, поменьше, оплетали массив, как кишечник, сходясь и расходясь в чудовищных узлах. Из сотен жерл, из трещин в скальном теле, непрерывно, без перерыва, без устали, валил Дым. Не клубами, а сплошной, тяжелой пеленой. Серо-жёлтый, ядовитый, он медленно полз по небу, сливаясь в вечный смог, который и был этим небом. Он заслонял тусклое, медного оттенка солнце, превращая день в бесконечные сумерки.

А Гул… Его не слышно было ушами. Он был в костях. В зубах. В дрожании пепла под ногами. Низкочастотное, монотонное биение – работа гигантских насосов, которые качали не воду, а расплавленную породу; скрежет невидимых жерновов, перемалывающих целые горы; ровный вой чего-то невыразимо огромного и холодного, что лежало в самом сердце этого каменного чудовища. Это был звук мира, который себя пожирает. Звук индустриального ада, достигшего своего логического, геологического завершения.

Нас вели туда. Никто не плакал. В наших больших,  глазах не было страха. Была только смиренная, вселенская тоска. Тоска пешки, которая с первого вздоха знает своё место на конвейере. Знает, что её мир – это дым, гул и бесконечные, правильные ряды каменных столбов. Что красота – это отсвет пламени в ядовитых облаках. Что тишина – это лишь временная остановка гигантского пресса. Нас вели не на смерть. Нас вели на Родину. Домой. В самое чрево этой, вечно жующей машины.

Проснулся. Тело била мелкая дрожь, будто от ломки. В лёгких стоял привкус гари и кислоты. Я лежал, впиваясь взглядом в потрескавшуюся штукатурку потолка, и слушал, как навязчивый гул из сна медленно замещается гулом в собственных ушах – гулом пустоты, таблеток и страха.

На той койке лежал сосед, не двигаясь. Но его глаза были открыты. Они смотрели на меня сквозь полумрак. И в них не было ни вопроса, ни сочувствия. В них было холодное, почти что профессиональное удовлетворение. Как у инженера, увидевшего, что механизм, наконец, запустился.

– Понял теперь? – его шёпот был сухим, как шелест пепла. – Это не фантазия. Это память клеток. Память вида. Твой нефилим… он тоскует по конвейеру. По ритму. По смыслу, который был в этом гуле. Скоро он затоскует сильнее.

Он перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Беседа закончилась.

А я остался лежать. С памятью пепла на языке. И с ужасающим пониманием: ад – это не огонь. Ад – это бесконечно длящаяся, смена в цеху, которая поглотила весь мир. И тоска по нему – самая страшная тоска из всех возможных.