Номерки

У самой двери восьмого номера Молли не выдержала:

– И всё‑таки… Сесиль? – спросила она тихо, чтобы их не услышали в конце коридора. – Это же не твоё настоящее имя, да?

Брюнетка повернулась к ней, опершись плечом о стену. В её глазах мелькнуло не то удивление, не то одобрение.

– Так ты знаешь, кто это? – тихо спросила она, игнорируя прямой вопрос.

– Она придумала историю про слона, – так же тихо ответила Молли. – Но на обложке – только имя её мужа.

– Именно, – уголок губ незнакомки дрогнул. – Это имя той, которую все забыли.

Она внимательно посмотрела Молли прямо в глаза.

– Анна, – добавила она. – Пока просто Анна. А дальше – посмотрим.

***

Номер оказался таким, как и положено номеру в придорожном мотеле: узкая кровать с покрывалом неопределённого цвета, столик у окна, стул, который скрипел ещё до того, как на него сядешь, маленькая раковина в углу и зеркало, чуть мутное, как воспоминания, которые не хотят до конца проявляться.

Анна положила сумочку на стол, сняла перчатки, бросила их на покрывало, прошлась по комнате взглядом, как инспектор по фабричному цеху: не придирчиво, но внимательно.

– Симпатичнее, чем ожидала, – сказала она, поворачиваясь к Молли. – По крайней мере, здесь нет таблички «Не курить».

Она достала сигареты, закурила. Молли поставила бутылку, начала было искать глазами стаканы. Нашла два толстостенных, с отбитыми краями, на маленькой полочке рядом с раковиной.

Когда она обернулась, Анна смотрела на неё пристально, чуть склонив голову набок.

– Это же не хна, – сказала она, кивнув на её прядь. – Слишком ярко и совсем не тот оттенок.

Молли провела пальцами по красным волосам привычным движением, как по старому шраму.

– Анилин, – ответила она. – Краситель для ткани.

Она слегка усмехнулась.

– Его вообще-то нельзя так использовать. Нужно очень осторожно наносить – очень легко сжечь кожу.

Анна подняла брови.

– И ты всё равно продолжаешь?

– Да, – просто сказала Молли. – Продолжаю.

Она села на край стула, поставила стаканы на стол. Наливать пока не стала. Некоторые истории лучше начинать не с алкоголя.

Анна затушила сигарету, не сводя с неё взгляда.

– Расскажи, – сказала она. – Мне любопытно, ради чего люди готовы обжигать себе голову.

Молли немного помолчала. Обычно её прошлое жило в отдельной ячейке, закрытой на два оборота ключа. Здесь, в этом маленьком номере, с женщиной, которая почему-то смотрела на неё как на равную, ключ вдруг сам повернулся.

– Мне было восемь, – начала она медленно, – когда англичане «вернули» Ирландии шесть северных графств.

Слово «вернули» она обвела в голосе невидимыми кавычками.

– Это был самый счастливый день, который я помнила. По крайней мере, тогда мне так казалось. В школе мы рисовали флаги, учителя улыбались, на площади развесили плакаты. Вечером был салют. Все говорили, что это новая жизнь, долгожданная справедливость.

Она чуть усмехнулась, но без веселья.

– Отец пришёл домой с работы мрачный. Сел за стол, выпил стакан чая и сказал: «Так не бывает. Они ничего и никогда не отдают просто так».

Молли помолчала, глядя куда‑то в сторону окна, где за плотной шторой пряталась тёмная парковка.

– Я тогда разозлилась на него, даже ударила, – призналась она. – Мне казалось, он просто не умеет радоваться. Что он… старый, упрямый и ничего не понимает. А он оказался прав.

Анна чуть кивнула, не перебивая.

– Когда Ирландию включили в Европейскую Конфедерацию, – продолжила Молли, – это подали как великое равенство. Общий паспорт, единый франк, равноправное партнёрство. Боже! А на деле… это всё обман. Красивое слово для оккупации.

Она вздохнула.

– Фабрика, на которой работал отец, перешла под внешнее управление. Приехали новые хозяева, из Англии. Они говорили, что теперь всё будет «эффективнее». Это слово повторяли так часто, что оно стало звучать хуже ругательства.

Анна чуть заметно улыбнулась краем губ. Слово «эффективность» определённо было хорошо ей знакомо.

– Денег стало не хватать – не изредка, а вообще всегда. Мама болела, отец работал по двенадцать часов. Когда мне исполнилось четырнадцать, мне самой пришлось устроиться на эту фабрику. Для англичан я была просто одной из многих ирландских девчонок. Им было всё равно, как нас зовут. Они не утруждали себя запоминанием имён. Они дали нам номера.

Молли произнесла это просто, без пафоса, но в воздухе словно что-то хрустнуло.

– У меня был номер двадцать два, – сказала она. – «Эй, двадцать вторая, хватит отдыхать». «Двадцать вторая, быстрее». Целый день ты слышишь только это. И в какой‑то момент начинаешь бояться, что однажды забудешь, как тебя зовут на самом деле. Наверное, именно поэтому некоторые имена цепляются за память.

Молли снова провела пальцами по красной пряди.

– Тогда я и начала красить волосы, – сказала она. – Одну прядь. Анилином. Это глупо, опасно, кожа была вся в красных пятнах, жгло. Мама – она тогда была ещё жива – ругалась. Но у меня появилась другая кличка. Вместо «Эй, двадцать вторая» – «Эй, красноволосая».

Она чуть улыбнулась – уже по‑настоящему, на секунду.

– Это была моя маленькая победа, – призналась она. – Хоть какая‑то. Ещё не имя, но уже не номерок. Пусть даже через дурацкую краску.

Анна смотрела на неё внимательно, без жалости – и это было странно приятно. Жалость Молли не терпела. В ней всегда был привкус снисхождения.

– Мама умерла, – сказала она тише. – От рака. У нас не было денег на серьёзное лечение. На хоть какое-нибудь лечение. Отец стал совсем тихим. Он всё говорил, что англичане нас доконают не пушками, а «партнёрством».

Она сглотнула.

– А потом на фабрике случился несчастный случай – обрушилась платформа. Отец погиб. Для компании это была просто запись в журнале и сутки на ремонтные работы. Для меня… всё.

Молли на секунду зажмурилась, как от яркого света.

– Я продала всё, что у нас оставалось, – продолжила она ровно. – Ценного имущества у нас уже не было, но всё же… Дом, мебель, книги. Получилось что‑то около восьми тысяч франков. Тогда мне казалось, что это огромные деньги.

Она усмехнулась, но уже без улыбки в глазах.

– Я хотела на континент. В любую сторону, лишь бы подальше от англичан. Я говорила себе «во Францию», потому что в книгах все хорошие истории начинались во Франции. Иисус, на самом деле, мне было всё равно, куда. Лишь бы не слышать их голоса, их «эффективность», не носить номер на одежде.

Она замолчала, глядя на свои руки, словно пытаясь разглядеть на них фабричную грязь. В комнате повисла тишина. Где‑то в коридоре хлопнула дверь, за стеной кто‑то смыл воду. Жизнь мотеля шла своим чередом, как будто нигде не было ни Ирландии, ни англичан, ни фабрик.

Анна потянулась к бутылке, медленно отвинтила пробку и наполнила стаканы. Янтарная жидкость блеснула в свете лампы.

– Теперь я понимаю, – сказала она негромко, наливая по чуть‑чуть в оба стакана, – почему ты готова рисковать кожей на голове ради этой пряди.

Виски чуть обжигал горло, оставляя после себя то самое тёплое ощущение, которое когда‑то ассоциировалось у Молли с домом – до того, как дом превратился в имущество на продажу.

– Восемь тысяч с чем‑то, – сказала она, глядя в стакан. – Мне тогда было восемнадцать, и это казалось… целым состоянием, да.

Она чуть усмехнулась.

– Я считала на листочке. Билет на паром. Билет на поезд. Другой паром. Немного на жильё, немного на еду. Я даже оставила место для слова «запас». Я любила думать, что могу что‑то спланировать. Это было наивно.

Она вдохнула глубже.

– На обложке паспорта у меня – те же две ветви Конфедерации, что и у тебя, и у Луизы, и даже у них, у англичан, – продолжила она. – Дубовая и лавровая, Британия и Франция. «Concordia et Fortitudo»10. В газетах писали, что у нас единое гражданство и открытые границы. Красивые слова. Только вот прямого сообщения Ирландии с континентом больше не существует. Выбраться можно только через метрополию. Только через Англию.

Анна кивнула: как человек, который видел карту не только в учебнике, но и в кабинете – с нанесёнными на неё маршрутами.

– Я думала: ничего смертельного, – сказала Молли. – Доеду до Белфаста, переплыву на пароме, сяду на поезд, доеду до порта, сяду на другой паром и сойду на материке. Франки – официальная валюта Конфедерации. Почему бы их не должны принимать, а?

Она хмыкнула, но в этом звуке не было веселья.

– Оказалось, что «деньги народа» в метрополии никому не нужны. В кошельках у англичан – только фунты. Они даже милостыню кидали фунтами, представляешь? За франки, с большим трудом, можно было купить разве что еды в специальных социальных магазинах. И то – по грабительским ценам, словно платишь штраф за то, что просто хочешь жить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Благотворительный вечер помощи ветеранам»

2

Это было почти изящно. Почти.

3

«Не курить»

4

В описываемом мире президентом США в 1936 году стал республиканец-изоляционист Роберт Тафт. Одно из неочевидных следствий этого: Irish Coffee не был изобретён. Если Джо Шеридан его и придумал, без трансатлантического рейса 1943 года и культурной экспансии США мир об этом не узнал.

5

Будь осторожна, ладно?

6

«Комнаты – Горячий душ»

7

Две недели, хорошо. Ваш паспорт, мадемуазель.

8

Эта детская книга популярна во Франции, но почти неизвестна в России. Персонажа действительно придумала Сесиль де Брюнофф, но все ранние издания выходили без её упоминания.

9

Хорошо, мадемуазель… Сесиль… Записал.

10

«Согласие и Мужество» – девиз Европейской Конфедерации.