Берлинская лазурь

Они танцуют медленно, потом быстро, потом она теряет его в толпе. Самое веселье, все уже пьяны, стало еще более шумно и оживленно. Кто танцевал в начале, переместились за столики и теперь вальяжно курят, потягивают коктейли и шампанское, наблюдают за танцующими. А те, кто сидел за столиками в начале вечеринки, уже дошли до нужной кондиции, чтобы начать танцевать, и потому танцпол намного живее и разнузданнее, чем поначалу.

Потом всё смешивается. Музыка становится громче. Кто-то лезет на сцену, хлопает пробка от шампанского, взвизгивает девичий голос. Шампанское брызжет сверху. Кто-то кричит «ура».

Люди визжат, хохочут. Ева чувствует, как ледяная жидкость попадает на макушку, течет по затылку. Она запрокидывает голову, чтобы краска не потекла на лицо. Синие брызги бегут по шее на спину, на плечи. Она пытается выбраться с площадки, расталкивает локтями людей. Кто-то выталкивает ее, то ли помогая уйти, то ли чтобы она не мешала. Кто-то накидывает ей на плечи пиджак:

—Не снимай, все равно синий! —и смеется.

Краска стекает по шее, пачкает воротник. Ева успевает подумать, что если пиджак шерстяной, то не закрасится Хотя он и так синий Она не успевает ответить, оборачивается – но рядом уже кто-то другой, толпа сомкнулась.

Она выходит покурить. Рядом у входа курит тот самый блондин, улыбается ей странной скользящей улыбкой. Сигарет у нее нет, не влезли в крошечную сумочку, он ее угощает и возвращается в клуб. Охранники – уже другая пара – смотрят на ленточку на ее запястье, кивают. На улице прохладно, но это приятно, пиджак согревает плечи. Ветер холодит мокрый затылок, шевелит челку. Сигарета горит долго. Ева смотрит на неоновую вывеску, на небольшую очередь у входа, кто-то еще хочет попасть внутрь. Это и есть счастье, острое мимолетное, которое не зависит ни от вчерашнего дня, ни от завтрашнего.

Она возвращается в клуб. Но столика не найти, Лотты нет, их компания растворилась, люди сменились уже не раз. Музыка уже не та, медленная, усталая. Контрабас локтем вытирает капли пота на висках, пианист вяло бренчит одной рукой. И только саксофон брошенным котом продолжает подвывать не в такт. Люди расходятся. Ева допивает чей-то брошенный бокал и выходит на улицу. За Лотту она не беспокоится, эта не пропадет.

Когда она заходит во двор, Лотта сидит на капоте Хорьха, курит и болтает ногами. Она выглядит довольной. На шее у нее синее боа, кажется, то самое, которое было у девушки, которую не пустили в клуб.

—А я тебя потеряла, — говорит она, когда Ева подходит.

—А я тебя.

—Ничего. Нашлись.

Лотта спрыгивает с капота, пошатываясь, каблуки и несколько коктейлей дают о себе знать. Нитки на спине порваны, она удерживает платье на груди рукой.

—Я тебя слушалась, —говорит она, —До последнего.

—Ну, главное, что последний не подвел, —Ева смеется, —Трусы не потеряла? Белье нынче дорого!

—Упс, —Лотта задирает подол, делая вид, что проверяет наличие трусиков, —На месте, командир!

Фляжка по-прежнему торчит из-под резинки чулка, возможно, в ней даже что-то есть.

—Надеюсь, фрау Циммерман не смотрит из окна.

Глухой ночью никто из окон не смотрит, но вездесущая наблюдательность фрау Циммерман вошла в легендариум если не всего города, то их двора точно.

—Ты увела у кого-то боа? Молодец, рачительная хозяйка. Все в дом, все в семью.

—Оно лежало в урне за углом, я не побрезговала.

Лотта рассматривает пиджак на плечах Евы, проводит по ткани.

—Это кто?

—Не знаю.

—Ты украла пиджак у незнакомого мужчины?

—Он сам мне дал.

—Значит, ты ему понравилась.

—И ему не жалко пиджака, —Ева пожимает плечами, —Некоторые могут себе позволить.

Подаренная бутоньерка совсем потеряла вид. Ева думает, можно ли ее переделать. Завтра она посмотрит. Дорогие вещи не должны быть одноразовыми. Лотта подходит ближе, трогает пальцем синее пятно у нее на шее, там, где текла краска.

—Я думала, засос.

—Берлинская лазурь.

—Ты похожа на павлина, который попал под дождь.

—Павлины любят дождь.

—Павлины любят, когда на них смотрят.

Ева не отвечает. Она думает о мужчине с которым танцевала. Пытается вспомнить его лицо, но она даже не заметила, кто это был. Она видела сотни людей сегодня. И никто из них не запомнился, кроме обдолбанного доминанта. Даже тот мужчина, Гидди – она помнит впечатление, но не помнит его лица. Светлый костюм, нервная рука с ключами. Светлый? Разве на нем не был ничего синего? Она даже этого не помнит...

Она запирает дверь квартиры, сбрасывает туфли, опускается на диван. Лотта уже в кровати, свернулась калачиком, платье синей лужей брошено на пол.

Завтра будет совсем другой день.

Глава 2

Когда она проснулась, то в первую очередь подумала: хорошо, что белье черное, не закрасится. Она хотела перед сном обернуть голову полотенцем, но настолько устала, что не смогла осуществить план. Влажные от шампанского волосы засохли и прилипли к подушке, она едва голову оторвала.

Белье было черным со времён войны. Тогда постоянно кто-то снова не приходил, не возвращался. В каждом доме красили платья в черный цвет, и однажды Ева собрала все постельное белье и выварила в бадье с черной краской. На черном не видно было грязи, его не нужно было кипятить со щелоком до белизны, оно даже почти не мялось. То есть мялось, но было не так видно.

Лотту в свое время черная постель поразила до глубины души.

Ей казалось, что это какой-то роковой таинственный замысел, который каждый секс превращал в мистический ритуал. А Евой двигала практичность. Она не думала, что выглядела бы как-то по-особенному на черном белье, лучше или хуже. Ей и одежду-то не всегда удавалось найти, чтобы цвет был к лицу и красил ее. А уж если двое нашли друг друга и решили лечь в постель, то какая уже разница, какого цвета простыни?

Да, она читала в журналах советы – как подобрать интерьер спальни, чтобы цвета украшали внешность, свет позволял предстать в лучшем виде… Но это было не в ее мире, а в какой-то другой вселенной, где женщины могли не спеша накидывать пеньюар и умываться в собственной ванной, или им приносила теплую воду в кувшине горничная. В ее мире приходилось выскакивать из теплой постели, а чтобы снять ночную рубашку или пижаму и не замерзнуть насмерть, нужен был особый навык скоростного одевания. В ее мире никого не могло всерьез заботить, украшает ли тебя цвет простыней. Скорее всего, она со своей блеклой внешностью на черном выглядит, как порченая селедка на газете, но это было последнее, что ее беспокоило.

Тут платье не красит, выходишь из дома и не знаешь на кого похожа сегодня больше – на утопленницу или на тифозную больную.

Ева глянула в зеркало.

Растрепанная, волосы потускнели и слиплись сосульками, на висках потеки, вокруг глаз тушь размазалась, придавая ей вампирский вид. И только золотой шиммер упорно продолжал светиться на коже. Как будто ангел выбрался из бака с дегтем, подумала Ева, поднимаясь.

Она сунула голову под кран кухонной мойки и включила воду. Воде потекла сперва синяя, потом голубая, потом прозрачная. Для гарантии Ева намылила волосы хозяйственным мылом – чтобы даже оттенка синего не осталось.

Когда она вернулась в комнату с полотенцем на голове, Лотта едва продрала глаза. Выглядела она не лучше – спутанные в мочалку волосы, размазанные тени, след помады на щеке.

—Ты жива? —спросила она, зевая.

—Жива. А ты?

—Не уверена.

—Определенно жива, —заверила ее Ева, —Выглядишь вполне живой. В отличие от меня.

—Смылась краска?

—Не знаю, —она еще не видела, сразу намотала полотенце на голову, —Выпьем кофе и посмотрим.

—Тебе еще хочется кофе? —Лотта сделала вид, что ее тошнит.

—Могу налить молока, может еще осталось.

—Нет, не осталось, —призналась Лотта, —Я вчера выпила. Прости.

—И хорошо. Хотя бы не испортилось.

—Я думала, ты меня прибьешь.

—Из-за молока? Да брось!

—Снимай полотенце, —Лотта потянулась и села в постели, —Давай посмотрим, вдруг ты до сих пор синяя.

Еву передернуло. В отличие от Лотты, ей не очень нравилось привлекать внимание. Быть невидимой безопасно. Мысль о том, что краска могла не смыться до конца, продрала по спине морозом. Ну, если так – покрашусь еще раз, в черный, к примеру, утешила она себя. Черные волосы ей бы не пошли категорически, но Ева понимала, что никакой другой цвет синеву скрыть не сможет. Ну что ж, подумала она, волосы не зубы – отрастут. В конце концов вчерашний демарш того стоил!

И сняла полотенце.

—Ну-у, —протянула Лотта, и по ее разочарованию Ева поняла, что синева бесследно исчезла, —Так неинтересно.

—Слава богу, —она посмотрела в зеркало, приблизив лицо, поворошила пальцами пряди на висках, —Я уже испугалась.

—Ты? —насмешливо повторила Лотта, она уже нашла сигареты и спички, —Испугалась? Между прочим, я видела, как ты вчера напала на привратника!

—Я?! —Ева обернулась, —Ты что-то путаешь!

—Нет! Я все видела! Я думала, ты его трахнешь прямо там, на входе!

—О боже, —до нее только сейчас дошло, кого Лотта имеет в виду, —Неужели ты так подумала?

—Ага!

Ева улыбнулась, вспоминая. Как меняется восприятие от точки зрения! Лотта была уверена, что пройдет в своем синем платье, и привратник на входе для нее был лишь тем, кем был – парнишкой едва ли старше их самих, который изо всех сил пытался казаться важным на своей незначительной должности. А для нее от его решения зависело слишком многое, чтобы она увидела его истинную ничтожность. В ее глазах он был грозным цербером, которого она смогла победить в честном бою. А что она потом с ним танцевала, Лотта, похоже, и не заметила… Ева промолчала, ей хотелось сохранить это странное воспоминание для себя.

—Ну, я-то только напала, —отшутилась она, —А ты, похоже, победила! Вон какой засос!

—Где, —встрепенулась Лотта, —Где?!

Она вскочила, побежала к зеркалу. Ева покатывалась от хохота.

—Ах ты врунья! —конечно, никакого засоса не было.

—Одевайся скорее, простынешь!

Конечно, было еще не так холодно, чтобы простудиться, но в квартире уже было достаточно неуютно.

—Какие планы на сегодня? —Лотта болтала ложечкой в чашке, дожевывая бутерброд.

—Дошить юбку для фрау Хольман.

—Это жена дантиста?

—Ага, а вечером на уроки.

—А ты уроки сделала? —подколола Лотта.

—Да, я же всегда сразу делаю, —ответила Ева, не поняв шутки.

—Фу, какая ты скучная, —Лотта надулась – совсем не так весело шутить, когда тебя не понимают.